Эшвуд (ЛП) - Деверо Ева - Страница 55

— Делайте что должны, — говорит Дориан. — Оставьте важные документы на моём столе. Они будут подписаны на рассвете.

— Благодарю. — Я встаю, киваю один раз и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Когда я выхожу, я не оглядываюсь.

Наконец Кэтрин говорит:

— Отвратительно. Но это все Ваши улики?

— Да, — отвечаю я. — Это все мои улики.

Я заменяю банку и сумка закрывается.

Дориан проводит рукой по лицу.

— Боже всемогущий.

Кэтрин встаёт, стряхивая невидимую пыль с юбок.

— Я надеюсь, вы будете в безопасности при его транспортировке.

— Буду.

— А принц? — спрашивает она. — Ему скажут?

— Ему скажут то, что ему нужно услышать. Мы выступаем на рассвете, — ровно говорю я. — Нет нужды в театральности. Он не сбежит.

Дориан кивает.

Она не протестует, когда я встаю и желаю им обоим спокойной ночи. Она дарит мне сдержанный, грациозный кивок.

— Тогда, полагаю, этот кошмар почти закончился.

Она поворачивается и скользит из комнаты — каждый шаг плавный, отработанный. Словно она только что не смотрела в лицо безумию не мигая.

Часы спустя я жду под живой изгородью у края сада особняка, плащ накинут на плечи, сапоги утопают в земле. Мой пар клубится на холоде. Ни собак. Ни патрулей. Только гул спящего острова Эшвуд.

Карета прибывает незадолго до трёх.

Без опознавательных знаков. Маленькая. Запряжённая одной серой в яблоках лошадью.

Кучер не слезает. Но пассажир — да.

У неё силуэт Кэтрин. Те же бледные перчатки. Тот же подбитый мехом плащ. Она идёт быстро, целеустремлённо — голова опущена, движения чётки. Без фонаря. Без сопровождения. Прислуга не просыпается. Никто не видит, как она уходит.

Кроме меня.

Я следую на расстоянии. Не слишком близко. Пока нет.

Карета катится по брусчатой дорожке к меньшему портовому району поместья, где старые особняки держат ставни закрытыми, а ветер с воды завывает о камни. Она сворачивает на развилке, которую я знаю слишком хорошо — направо, где всё ещё стоит боковой дом вдовствующей герцогини.

Место, которое никто не посещал неделями.

Я слезаю с лошади и иду пешком.

Из-за железной ограды я смотрю, как она выходит, идёт по дорожке и стучит в дверь. Не тихо. Как будто она там своя. Экономка открывает. Ни вопросов. Ни недоумения. Просто кивок, и дверь распахивается.

Они приседают в реверансе, впуская её.

Я жду тридцать секунд, может, меньше. Затем подхожу к крыльцу, стараясь ступать легко на камень. Я прибываю через несколько минут после того, как она исчезает в дверях.

Дверь не заперта.

Она открывается под моей рукой без сопротивления.

Внутри всё темно. Ни даже свечи в передней. Дом тих.

Я вхожу, закрываю за собой дверь и обнажаю клинок. Спускаясь в нижние комнаты особняка, я считаю её шаги по звуку.

Сверху нет света. Только мерцание внизу.

Здесь, внизу, тишина глубже — влажный камень, старое дерево. Я следую за ними, пока путь не исчезает в коридорах для прислуги.

Затем — глубже.

Запах бьёт первым.

Старая кровь. Застоявшийся пот. Консерванты.

Коридор заканчивается ржавой дверью. Она приоткрыта на щель — достаточно.

Я под землёй. Это подвал-убежище, построенное для войны — каменные полы, железные крюки. Полки.

И тела.

Их дюжины. Не все целые.

И тут Анна поворачивается, нося её, как тонкий шёлк. Иллюзия совершенна — лицо, голос, даже осанка. Но теперь в маске есть изъян. Трещина за глазами.

Она не вздрагивает.

Только дарит усталую, элегантную улыбку.

— Тебя здесь не должно быть, Габриэль, — говорит она. — Если нас обоих поймают, Дориан будет крайне недоволен. Особенно когда вдовствующая герцогиня вернётся и найдёт нас в её доме.

Она бросает на меня взгляд искоса — всё ещё просчитывает, всё ещё ищет карту, чтобы разыграть.

— Он ревнивый муж, как никак.

Я достаю пистолет и нацеливаю его прямо в её сердце.

— Довольно, — говорю я. — Всё кончено, Анна. Сними лицо герцогини.

КЭТРИН

— Мы никогда не были равны, — голос вдовствующей герцогини источает яд, пока она кружит вокруг меня. — И это не недостаток, дитя. Это благословение. Разве ты не видишь? Ты не скована мирскими цепями равенства. У тебя есть цель куда более великая. Ты, Кэтрин, спасение, которого я ждала. Приведённая сюда ради меня, чтобы распутать проблемы.

Её глаза жестоко сверкают.

— А теперь… теперь ты умрёшь за меня. Не так ли, Кэтрин?

Я смеюсь.

— Всю свою жизнь я была окружена ядом и злобными желаниями, скрытыми за масками приторной верности. Но ты… — Я кружусь к ней, глаза пылают. — Я ошибалась. Те, кто говорит только когда хотят чего-то, когда им есть что получить, не заботятся обо мне. Они не заботятся ни о ком. Не по-настоящему.

Мой голос становится жёстким, дрожит от ярости и истощения.

— Они бы заботились, только если бы я горела заживо, пылала с золотом, зашитым под юбками. Только тогда я была бы ценной.

Вдовствующая герцогиня гремит смехом.

— О, моя дорогая, ты начинаешь понимать. Эта искра огня в тебе — и проклятие, и оружие. Используй её с умом.

Я с трудом сглатываю. И всё же… несмотря ни на что, несмотря на его жажду крови и звериный голод, Дориан никогда не лгал о том, кто он есть, когда это имело значение.

Не по-настоящему.

Я стискиваю зубы и понижаю голос до смертельного шёпота.

— Монстром никогда не был Дориан. Это всегда была ты, матушка.

Её смех эхом разносится по холодной комнате.

— Думаешь, ты всё разгадала? Позволь мне рассказать тебе кое-что об этом огне — в ночь, когда камера ужасов Дориана сгорела дотла. Я была там.

Её слова врезаются в меня.

Но нет времени на восстановление.

Дверь со скрипом открывается, и прибывает гость.

Холодные камни под моими коленями впиваются в плоть, но я не двигаюсь из своего положения у стены, где я закована в цепи.

Анна стоит позади, шепча с той ядовитой улыбкой:

— Смотри, Кэтрин. Смотри, как ты становишься тем, чего боишься.

Бархатные шторы раздвигают и передо мной на испачканной кушетке распластана женщина — бледная, дрожащая, её губы, ярко накрашенные красным. Это горничная.

Её конечности дрожат от ужаса, когда приближается мужчина в маске.

— Называй меня Дорианом, — рычит мужчина.

Меня тошнит от их фарса.

Женщина пытается отползти, но он хватает её за запястья, его ногти впиваются в нежную кожу, которая белеет от давления, когда он отталкивает её назад. Его руки блуждают с намерением оставлять синяки, разрывая шёлка и кружево, срывая пуговицы с швов. Женщина задыхается, когда он стаскивает её на кушетку.

— Перестань! Нет! — Её голос сырой и сломанный, но он затыкает её жёстким поцелуем. Я слышу, как его зубы скребутся о её. Густая слюна капает из их ртов.

Позади меня Анна усмехается. Это влажный и жестокий звук.

— Такие красивые звуки, правда? Прекрасная песня отчаяния.

Внезапно Анна выступает вперёд и трансформируется.

Я больше не знаю, что я вижу.

Она извивается, пока не становится не более чем отражением кого-то, кто носит моё лицо.

Она… я?

Я хочу закричать, но ни звука не вырывается.

Это была она всё это время…

Она… монстр…

Вдовствующая герцогиня Эшвудская садится верхом на горничную, прижимая руки к её плечам, ногти впиваются, пока кожа не лопается. Кровь стекает по её ключице и лужицами собирается на каменном полу.

— Тихо теперь, — мурлычет Анна. Она наклоняется, пока её губы не касаются уха женщины. — Нирвана грядёт, маленькая. Ты познаешь рай.

Одним быстрым движением обнажается кинжал. Он выскальзывает из-под её рукавов — ничего, кроме холодной стали. Улыбка Анны расширяется вместе с её безумным, диким выражением глаз. Она не колеблется. Она вонзает глубоко в горло женщины с отвратительным хлюпаньем.

Кость трескается.

Кирпичная стена ударяет меня в спину, когда я отшатываюсь назад, потрясённая.