Эшвуд (ЛП) - Деверо Ева - Страница 12

Вместе с этим костяшки его пальцев вжимаются между моих ног, в губы моей киски. Я теку по этим костяшкам, он видит это — глаза широко распахнуты. Я вздрагиваю. Мне жарко, я просто пылаю от лихорадки.

Хочу, чтобы он коснулся меня.

Ненавижу его за это.

Дориан безмолвен и бездумен. Битва угасает в его глазах, и джентльмен в нем умирает всё больше с каждой секундой.

Его колени поднимаются, раздвигая мои бёдра. Остатки его одежды рвутся. Его член скользит по моим бёдрам. Кости его пальцев сдирают с меня кожу и я не могу не прижиматься к нему. Я скольжу вниз, жар нарастает, пока мои губы не скользят по его руке.

— Что… — выдыхаю я, постанывая от ощущений. Ногти царапают нежную кожу. Я извиваюсь между болью и удовольствием. Затем он исчезает — остаётся лишь восхитительное жжение чувствительной плоти. Головка огромной вещи — вся горячая, твёрдая и толстая, с набухшим налившимся стволом — касается моего жара внизу.

Дориан стонет — это иной звук, которого я никогда прежде не слышала.

— Застони для меня, проклятая потаскуха.

Его слова рассыпаются, он больше не говорит.

— Шлюха.

Он только рычит, опуская голову, и смотрит на меня не моргая. Я обнажена, пристыжена, обесчещена, пока его тепло гладит мою плоть. Он мой муж, но в этот миг всё это — грех…

— Это неправильно, — шепчу я.

— Да, — отвечает зверь внутри него. — Это неправильно. Ты проклята, Принцесса.

Я выгибаюсь к нему, но Дориан сопротивляется, толкаясь глубже, втираясь членом между моими губами, распространяя тепло, пока орган становится больше. Покалывание пробегает между моим жаром и глубоко внутри того нежного места. Тяжесть его тела наваливается и с каждым толчком меня саднит. Я скольжу по длине его огромного члена влажными губами.

Я не могу думать…

Хвост появляется сзади, извиваясь в воздухе передо мной. Он обматывается вокруг моего тела, удерживая на месте, сжимаясь на моих сосках и губах. Он замирает у моих бедер, а затем с сильным сжатием раздвигает их. Я громко вдыхаю, но его член уже проскальзывает между моих губ.

— О…

Я знаю — это невозможно.

Он разорвёт меня.

Он сломает меня.

Мужские губы зависают над моими, с его дыхания срывается пассифлора. Эти губы врезаются в мои — жёстко, язык неумолимо хлещет.

Он — отчаяние и голод. Он — соль и огонь.

Вторгается в меня, жжёт меня, гладит изнутри, пока чувства не притупляются, а глаза не закрываются.

Где-то внутри этого поцелуя головка члена касается моего входа. И тогда я чувствую — по-настоящему чувствую. Орган растёт, с каждым дюймом удлиняясь вперёд. Кровать трещит под нами. Дориан держит меня, а головка всё упруго тычется. Моя девственная плева рвется. Я открываю рот и издаю беззвучный крик. Он погружается глубже, и я не знаю, что это за чувство.

— Даже если бы пол-Лондона поимело тебя до меня, я всё равно бы поимел тебя после, — рычит он мне в ухо. — Я буду трахать твою девственную киску, пока ты не рассыплешься в прах и не распухнешь от моего семени…

При его словах я не могу сопротивляться. Зверь — это плотское избавление. Он раздевает меня догола, кусает своими словами и своей нуждой. Там, где Дориан отвергает меня, монстр пожирает. Он гладит тот нежный бутон, пока я не вижу белый свет.

— Я буду трахать твою девственную киску, пока её соки не затекут в твою порочную задницу и не засверкают в лунном свете.

Нектар собирается между основанием его члена и моими губами. Хвост тянет. Он раздирает меня, погружается глубже. Член бьётся внутри меня и мысли становятся бессмысленными картинами, а сам ствол — мщением, за которым охотятся.

В наших разговорах пламя только усиливается:

— Я буду трахать тебя, пока твоё тело не узнает моё на вкус, пока твоя порочная Венера не возжаждет осквернения.

Он притягивает меня ближе. Плоть растянута до предела, пока он — всё, что я чувствую, — жар и толщина внутри меня. И тот бутон — он хочет быть уничтоженным. Стон приходит буквально из ниоткуда:

— Сделай меня проклятой… Сделай меня порочной.

Затем мои конечности тяжелеют, тяжесть ложится и на плечи, словно тысяча пальто. Чёрт. Настойка пассифлоры, которую Дориан выпил ранее… у него выработалась невосприимчивость. Каждый раз ему требуется большая доза…

А я?

Я …

ДОРИАН

Её пульс замедляется под моей рукой. Последняя дрожь — и Кэтрин обмякает. Я подхватываю её обеими руками на полпути к падению. Пока она остаётся у меня на руках, внутренний крик отчаяния яростен от её неподвижности.

Пассифлора действует.

Я держу её, мой член всё ещё погружён в неё, вернувшись к обычной толщине, напряжённый внутри тесноты. Я желаю выйти, но понимаю, что это невыносимо. Я отчаянно хочу вернуться.

Она твоя.

Возьми её.

Трахни её.

Тепло и воспоминания о её криках преследуют меня. Одним толчком влага заманивает меня внутрь. Я вхожу и содрогаюсь, яйца сжимаются. Удовольствие и тепло заливают длину моего члена — обжигающе горячие и липкие, когда я изливаюсь в неё.

Во сне Кэтрин не замечает меня, но её губы приоткрываются. Изнывая, я вынимаю член и зверь полностью отступает. Во мне всё ещё бурлит безумие, даже когда зверь затих. Оно не оставило после себя ничего, кроме желания. Я обессилено укладываюсь на простынь: она — на мне, подо мной — её кровь. Наконец, наш брак консумирован. Я провожу пальцами по своим волосам.

Пути назад уже нет…

Я переворачиваюсь, бросаю на пол одежду для лакея Уильяма и натягиваю одеяло, но сон не приходит. Часы напролёт я слежу за дверями и окнами каюты, слышу и чувствую каждый скрип, пока корабль скользит по волнам, пока утренние лучи не проникают сквозь крошечные дырочки в ставнях.

Кэтрин во сне двигается ровно так, чтобы сбросить одеяло. Обнажается сосок — кожа сияет золотом под солнечными лучами. Восхитительно порочно. Я поправляю одеяло, пока оно не примыкает к соску — напряжённому и манящему. Я отвожу взгляд к её лицу, хороня потребность, ибо в этой комнате нет ничего опаснее меня.

Смыв водой из таза следы своих прегрешений, я возвращаюсь к обычному облачению и падаю в ближайшее кресло. Иногда я читаю книги на полке рядом, иногда царапаю новые идеи и изобретения в своём блокноте. Позже, на рассвете, с ослабленным слева галстуком, меня выдёргивает из кресла стук в дверь. Это Нора с завтраком. Девушка ставит поднос на стол и уходит. Затем я возвращаюсь в кресло и остаюсь там — наблюдая, но не позволяя взгляду задерживаться на Кэтрин дольше необходимого.

Проходят дни, мы не говорим. Часы — утром и после полудня — я провожу у нее. Каждый раз, когда Кэтрин погружается в сон, я сажусь напротив, и каждое утро, когда она вот-вот встанет, я ухожу, сразу за Норой.

Но мы не говорим.

Это трусость во мне.

Кэтрин не должна впадать в истерику, ибо я растеряюсь. Куда я ухожу, Кэтрин не знает — а я не говорю. Но слуги болтают. Лишь вопрос времени, когда она узнает правду. Нора проговорится и Кэтрин не будет ни вялой, ни напряжённой из-за моего возвращения.

Снаружи Уильям, мой привратник, ждёт обычных распоряжений.

— Её Светлости нужна горячая ванна. Приготовьте поздний ужин.

Уильям склоняет голову.

— Да, ваша светлость. Мистер Джозеф Блэк, исполняющий обязанности капитана, сказал, что это последний вечер нашего плавания, но пока туман, Ваша Светлость. Мы причалим утром.

— Очень хорошо.

Я достаю плоский кошель, спрятанный во внутреннем кармане жилета, извлекаю две золотые гинеи7 и кладу их в затянутую в перчатку руку Уильяма. Молодой человек кланяется в знак благодарности, но у меня нет времени оставаться и болтать.

Важно лишь то, что у меня есть глаза и уши в каждой щели этого корабля. Я не могу доверять никому, кроме своей прислуги.

Это лишь вопрос времени, когда Нора скажет Кэтрин:

«По вечерам Его Светлость пьёт портвейн с лордом Габриэлем. Его визит в карцер гарантирует, что капитан и стюард остаются взаперти».

Я усмехаюсь при этой мысли. Кэтрин не знает, в какие игры играет — зато без риска. Моя прогулка в карцер коротка. Я провожу обычную проверку и возвращаюсь в каюту ровно в половине восьмого, к ужину.