Рассвет русского царства. Книга 10 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 51

— Что случилось? — спросил он.

— Алёна родила, — ответил я.

Он помолчал пару секунд. Потом на его лице начала расплываться улыбка.

— Кто?

— Девочка.

Григорий кивнул и положил руку мне на плечо и сжал.

— Поздравляю, сын, — сказал он.

Потом я подошёл к Бледным.

Андрей Фёдорович с перевязанной рукой сидел у костра и что-то ел, пока Ярослав накладывал себе добавку в миску. Оба замолчали, когда я подошёл.

— Алёна родила, — сказал я. — Дочь. Обе здоровы.

Ярослав удивленно посмотрел на меня, и на его лице тоже появилась радостная улыбка. Он поднялся, крепко обнял меня, хлопнул по спине так, что чуть дух не выбил.

— Слава Богу, — выдохнул он. — Слава Богу.

Андрей Фёдорович встал, поморщившись от боли в руке, обнял одной рукой.

— Поздравляю тебя, Дмитрий, — сказал он.

— Я тебя тоже поздравляю. Теперь ты дедом стал. — Бледный кивнул, даже не вспомнив, что у Ярослава есть незаконнорожденный сын.

Оставив родичей, я отправился к Марии Борисовне.

Когда я вошёл в её шатёр, она о чём-то разговаривала со своей служанкой.

— Алёна родила девочку, — сказал я. — Хотел сообщить лично.

Мария Борисовна несколько секунд смотрела на меня. Сначала серьёзно, а потом её лицо смягчилось.

— Поздравляю тебя, Дмитрий Григорьевич.

— Благодарю.

— Обе здоровы?

— В послании сказано, что с ними всё хорошо. Так что, думаю, да.

Она кивнула, повторила.

— Поздравляю тебя. По возвращении в Москву попрошу митрополита Филиппа провести службу.

— Благодарю, — поклонился я и вышел из шатра.

Честно, в тот же вечер я хотел бросить всё и гнать в Нижний. Но у меня был долг перед людьми. Живыми и павшими.

Почти две тысячи раненых, которым было нельзя отправляться в дальнюю дорогу. Их надо было где-то разместить. Пленные, которых надо довести и не дать воинам зарезать их от скуки. Мёртвые… их надо похоронить как положено. Промышленный угол в Курмыше, который запрятали перед приходом татар, теперь надо было расконсервировать. Хотя тут я ещё не решил, что делать. Если переезжать в Москву, то смысла нет устанавливать обратно механизмы.

В общем, решил, что первоначально доведу своих людей до Курмыша, потом к Алёне, а уже потом всё остальное.

Утром я передал Ярославу записку. Всего несколько строк. Что живой, что еду домой и что, как только освобожусь, сам приеду за ней.

На середине пути большая колонна разошлась. Московские, тверские, владимирские и другие полки уходили в сторону Нижнего Новгорода…

Нам же до дома было короче напрямую, через лес. Прощание прошло как-то скомкано. Видимо, все устали и хотели домой.

Холмский пожал мне руку. Ощера кивнул, и вроде бы мы зарыли топор войны. Вот только вопрос: надолго ли? Тверской окольными путями пытался узнать правда ли я собираюсь переезжать в Москву. Что-то про пушки заикался. Я так и не понял, что он хотел сказать: предупредить меня, что мне придётся нелегко в Москве, или отговорить вообще туда ехать.

В общем, ближе к полудню мы просто отделились от колонны и уже к вечеру увидели родные крепостные стены.

Ворота открыли ещё издалека, дозорные на башнях увидели наши стяги. Пока мы ехали последние полверсты, по посаду уже бежали люди. Сначала двое-трое, потом больше. Высыпали на дорогу, на стены, за ворота, кричали что-то, махали руками.

Я смотрел на это и думал: вот этого я не умею — радоваться вслух. Внутри было что-то тёплое и усталое, не то радость, не то облегчение от того, что всё, наконец всё закончилось.

Но радость и слёзы… это не одно и то же.

Жена Богдана стояла у края дороги. Она его не сразу увидела и искала среди конных воинов. Потом нашла взглядом, охнула, бросилась бежать.

Мать одного из дружинников держала перед собой ребёнка… маленького, года три… и что-то ему объясняла. Мальчик смотрел на колонну круглыми глазами. Вот только папы среди возвращавшихся не было.

Таких было немало. Я их видел и старался не задерживать взгляд… Это тяжкое бремя — видеть живых воинов и не видеть среди них своих родных.

Остановившись рядом с храмом, где уже собрались люди — воины, женщины, старики, дети, кто подходил близко, кто держался с краю — я встал на телегу, чтобы меня видели, и посмотрел на них.

— Слушайте меня, — сказал я. — Мы разбили Ахмата. Его войско ушло и больше не вернётся. Хан мёртв. Сын его, Сайид, мёртв. Ещё один его сын, Хасан, сидит в плену. — Я дал им секунду переварить. — Это настоящая победа. Не та, где враг просто отступил, а та, где мы сломали им хребет. Сорок тысяч врагов остались лежать на берегу Суры. Но, — я сделал паузу, — я не буду делать вид, что цена была маленькой. Игнат Воронов, Захар Верховой, Микитка-лучник, Прокоп… — ещё сорок шесть имён произнёс я.

Женщина справа прижала руки к груди упала на колени, расплакалась. Горе пришло в её дом. Парень слева присел рядом и помог ей подняться, повёл через толпу.

— Они не погибли зря, — несмотря на это продолжил я. — Это я говорю вам не для того, чтобы вам было легче, это просто правда. Каждый из них стоял там, где нужно было стоять. Каждый держал строй и никто, кто шёл под стягами курмыша, не опозорил своего имени. Они дали нам возможность вернуться домой. Я видел, как дрались ваши мужья и сыновья. Видел, как Захар прикрыл раненого соседа своим щитом. Как Микитка стрелял, пока не кончились болты, и взял в руки копьё. Они не испугались и не побежали, когда на нас шла конница в шесть тысяч сабель. — Я внимательно посмотрел на людей. — Мы похороним каждого с честью. А по весне мы поставим памятник, и через двадцать лет ваши дети придут к нему и прочитают, кто стоял на том льду и не отступил. — Я снова помолчал. — Те, кто вернулся живым, тоже заслужили своё. Вы сделали немалое дело. Вы держали строй против армии, которая числом превосходила нас в несколько раз, и вы не сломались. — Кто-то в толпе засмеялся сквозь слёзы. — Сегодня отдыхайте. Завтра начнём хоронить павших. Отпевание будет для каждого. Вдовы и сироты не останутся без помощи, это я вам говорю как воевода и как ваш сосед. Кому нужна помощь, приходите. Разберёмся и решим, что я могу сделать.

Я оглядел их ещё раз… всех, кого видел. Детей, что жались к матерям. Стариков, которые пережили уже многое и знали, что это значит, когда возвращаются не все. Воинов, у которых на лицах было то, что бывает после боя… не торжество и не горе, а что-то третье, для которого нет хорошего слова.

После этого я слез с телеги.Больше ничего говорить не стал. Всё главное уже было сказано, а лишнего не надо.

Почти две тысячи раненых, это совсем немалая цифра. И снова начали устанавливать шатры. Благо, у нас были как свои, так и трофейные. Ставили мы их вдоль крепостных стен с внутренней стороны, там хоть ветер не бил.

Холопов я согнал всех: варить похлёбку, носить воду, стирать перевязочный материал. Припасов выделил из своих запасов: сушёное мясо, крупа, соль. Не пир, но с голоду не умрут.

Похороны, как я и говорил, провели следующим утром.

Пятьдесят один человек. Сорок из тех, что стояли рядом со мной у Суры, прикрывали пушки, держали строй, пока засадные полки ещё шли. Одиннадцать, пали в конной сшибке.

Честно, я воспользовался своим положением в войске и отправил большую часть своей дружины в засаду именно потому что, там было шансов выжить куда больше, нежели на берегу.

Отец Анатолий провел службу, и кресты поставили в тот же день, на которых были вырезаны имена, год рождения (хотя бы примерный) и год смерти.

На следующий день началась делёжка трофеев.

Трофеи делили по счёту. Кони, доспехи, меха, котлы. Часть в общую казну, часть воинам, часть оставил на хозяйство. Спорных вопросов почти не возникло… после битвы люди были более смирными. Это всегда так. Проходит дней десять, и снова начинают грызться за каждую полушку…

Богдана вызвал вечером, после ужина. Он сидел напротив с перевязанной рукой.

— Дружину тебе больше не водить, — сказал я. — Сам понимаешь.