Секрет Жанны - Астраби Софи - Страница 2

– Уверена. Все-таки это его лучший друг предложил мне прийти.

В это время бас-гитарист берет микрофон и объявляет, что они ждут еще одного участника группы, чтобы начать. Мариза коротко пожимает плечами, словно отмечая: «Видишь, я же тебе говорила, не о чем беспокоиться». Николь делает глоток из нового бокала с мартини – отчасти чтобы придать себе немного смелости, но главным образом чтобы показать Маризе и ее плечам, что она вовсе не волнуется.

Оставалось только ждать. Ждать Жака.

Николь встретила его шесть месяцев назад. Молодой человек делал ремонт в столовой их учебного заведения. Девушки обедали там каждый день. Всю неделю Николь не могла ничего проглотить, проводя обеденный перерыв, не сводя глаз с этого рабочего, который скоро закончит свое дело и исчезнет.

Но случай снова свел ее подругу Маризу с Жаком – на этот раз в обувном магазине, расположенном на нижнем этаже ее дома. Она немного знала Марка, сына хозяина лавки. Он тоже работал в магазине, и стоило отцу отвернуться, как Марк начинал отбивать указательными пальцами ритм на чем попало, в том числе и по мягкой коже мокасин. Он уже ненавидел саму мысль об этом месте, но все еще думал, что он здесь временно. Мариза заметила Жака однажды вечером, когда возвращалась домой и, не задумываясь, толкнула дверь магазина. Она взялась примерять сандалии, которые были ей совершенно не по карману, и между делом узнала из разговора, что Марк с Жаком играют в одной музыкальной группе. Марк сказал ей: «В субботу вечером у нас первый концерт! Приходите, если хотите».

У Маризы был талант заводить разговор с незнакомыми людьми. Она могла заговорить с кем угодно, когда угодно, где угодно и на какую угодно тему. Не существовало практически ничего, на что она не могла бы отважиться, и эта свобода завораживала Николь.

– Все дело в твоем эго, – сказала ей однажды Мариза.

– Что ты несешь? – возразила Николь.

– Ты слишком боишься сказать какую-нибудь глупость, за которую тебя осудят. Мне же это совершенно безразлично. Меня не волнует мнение окружающих и что они могут подумать обо мне.

Николь пробормотала что-то вроде «чепуха», но не очень уверенно. В глубине души она знала, что объяснение вполне правдоподобно; она боялась выглядеть смешной.

Николь достает пудреницу, чтобы незаметно проверить, не размазалась ли помада.

– А! Вот и он! – шепчет ей Мариза, и Николь поспешно убирает зеркальце в сумку.

Жак занимает место в центре сцены с уверенностью последнего недостающего кусочка пазла. Он придвигается к микрофону, улыбается, несколько секунд оглядывает публику, а затем глубоким бархатным голосом произносит: «Добрый вечер». Через секунду он начинает играть.

– Ну и воображала! – смеется Мариза.

Но Николь ее не слушает. Она не сводит глаз с молодого парня, который поет «Был бы у меня молоток», песню Клода Франсуа, но в совершенно ином ритме, чем в оригинальной версии. Эта песня всегда действовала ей на нервы, но сегодня она вдруг показалась ей потрясающей.

Уже во время второй песни несколько столов отодвигают в сторону, чтобы освободить место для танцев. Мариза встает первой и начинает двигаться в такт музыке. Николь же снова пригубливает свой бокал. Она видит, что Жак смотрит на Маризу. Она видит, что все смотрят на Маризу, на ее руки, которые изгибаются над головой, скользят по волосам и нежно поглаживают шею. Это выглядит так чувственно, что Николь так и хочется отвести взгляд, но в этот момент подруга манит ее присоединиться. Сначала Николь качает головой, но затем, судорожно вздохнув, все-таки встает и направляется на танцплощадку. Ее движения далеко не такие плавные, как у Маризы, но за ней следуют другие танцоры, и вот уже небольшая, плотная группа людей начинает покачиваться под песню The Beatles. Через полчаса музыка стихает, и Жак объявляет пятнадцатиминутный перерыв, во время которого юный Лоик будет играть на аккордеоне.

– Пойду принесу нам чего-нибудь выпить! – бросает Мариза и исчезает в направлении бара.

На сцене появляется подросток, и постепенно все покидают танцпол. Николь немного жаль беднягу, но не может же она остаться здесь. Одна. Она ищет взглядом Маризу и замечает, что та сидит за стойкой бара и болтает с каким-то парнем. Она сразу же узнает Жака, его профиль, который она могла бы нарисовать с закрытыми глазами, так как видела его перед собой часами каждый вечер, прежде чем уснуть. Мариза запускает руку в свои волосы, и Николь знает ее достаточно хорошо, чтобы понять: она смущена. Жак поднимает свой бокал и предлагает Маризе выпить с ним. Его глаза блестят, а ресницы взлетают слишком часто, должно быть, в такт с сердцебиением. Николь смотрит на Жака, как ребенок на воздушный шарик, нитку которого только что упустил. Все, слишком поздно, ничего уже не поделаешь. До него больше не достать. Она не может отвести взгляда, ее глаза прикованы к этому силуэту, который становится все более размытым с каждой секундой оттого, что Николь забыла, как надо моргать. Она могла бы стоять так, пока не превратится в камень, но кто-то ее толкает, и она приходит в себя. Тут она замечает, что Марк, барабанщик, тоже пристально разглядывает ее, поднося бокал к губам. Когда их взгляды встречаются, он не отводит глаз. Он даже не пытается скрыть, что уже давно наблюдает за ней. Напротив, Марк поднимает свой бокал и издалека предлагает ей выпить. Николь чувствует, как к ее лицу подступает волна жара. Она поворачивается к официанту, залпом допивает свой бокал и заказывает еще.

Через несколько минут, когда Марк снова садится за барабаны, он все так же не сводит с Николь глаз. А когда его барабанные палочки трижды стучат друг о друга, возвещая начало музыки, он даже подмигивает ей.

Жанна

Июль 1938

Жанна лежит в поле, зажав в губах свой крестильный медальон. Она закинула руки за голову и изо всех сил старается держать глаза открытыми. Июльское солнце нещадно клонит ее в сон. Чуть поодаль гуси роются в земле, как они делали каждое лето с тех пор, как Жанна стала достаточно взрослой, чтобы ей доверили их пасти. Голый после убранного недавно урожая участок принадлежит мэру, месье Мазуайе.

У Жанны под присмотром девятеро гусей, она всем им дала имена: Оливия, Офелия, Ольга, Одетта, Октавия, Отилия, Ориана, Ола и Одиль, ее любимица. Жанна сидела рядом с яйцом, когда Одиль вылупилась из скорлупы, и с тех пор гусыня считает ее своей мамой. Жанну, конечно же, отругали. Она ведь прекрасно знала, что не должна была находиться рядом с яйцами, что гуси привязываются к первому, кого видят при рождении. Конечно, знала. Поэтому сделала вид, что сожалеет о случившемся. Жанне нравилось думать, что Одиль любит ее так, как не может любить ее собственная мать, поглощенная домашними хлопотами и заботой о семье. Их было семеро. Семь вечно голодных ртов, включая саму Жанну.

Отец часто называл ее «пустушкой», и Жанна долгое время думала, что это прозвище как-то связано с тем, что она пасет гусей. Поэтому она постоянно всем так и говорила: «я – пустушка». Позже, когда ей объяснили, что это значит, она обиделась на отца. Но обида длилась недолго, потому что в тот день Жанна была уже далеко, а отец давно покоился в могиле.

Но это будет потом. А пока Жанна лежит на лужайке, в самом сердце небольшой деревушки, где она родилась. Сегодня ей исполняется четырнадцать лет, но вряд ли кто-нибудь поздравит ее с днем рождения. Для этого нужно вынырнуть из повседневных забот, отвлечься от грядок, ухода за животными и нищеты. Нужно увидеть в июле нечто иное, чем время уборки урожая. Нужно иногда поднимать глаза к небу ради его красоты, а не из опасения, что приближается гроза, которая может погубить посевы.

Жанна всегда умела восхищаться незримым и представлять себе невозможное. Она знала, что Бог – это художник с кистью. Нужно было только, чтобы Он обратил внимание на крохотный уголок созданного Им полотна, частью которого была и она. Пусть Он добавит одну точку, штрих, какую-нибудь мелочь. Неважно. То, что Он сам захочет. Жанна просто мечтала о чем-то новом, хотя и не знала, о чем именно. Вот что она загадала в тот день, лежа на участке мэра: чтобы что-нибудь произошло.