Пятнадцать (СИ) - Шопперт Андрей Готлибович - Страница 33

— Пока бежал сюда, он погас, пся крёв! Погас он у меня, вот. Пришлось к костру возвращаться. Назад, вот. И чуть снова не погас, вот, потому, я дальше медленно шёл, вот.

— Ясно, «Вот» косорукий, сюда посвети, повыше подними.

Ну, вона чё, теперь стало ясно, где второй тать. У стены овина стояла колода для рубки мяса. Даже в потёках крови вся. Не, не красная, коричневая. И в неё сидел, вжавшись, и в стену, мальчишка в старом рваном и с заплатками ормяке.

— А шуму было, — недовольно пробурчал Фрол. Пацана выловили.

Обидно Касьяну стало. Так-то чуть не убил его этот здоровяк с кинжалом, да ещё никак умирать не хотел, напугал пацана.

— Артемий, бери этого татя грозного и волоки в… к возам нашим… нет. Там тоже темно. Давай к костру, что кухарь развёл. Там спросим, как там Касьян наш говорит, чего ему спокойно не живётся.

Событие сорок восьмое

Стрела торчала из бедра парнишки. Сзади. Касьян только у самого костра её заметил. Перышками коричневыми выделялась на общем сером фоне.

— Подожди, Артемий, — остановил лекарь волокущего за шкирку, как кутёнка, воришку, ратника. Артемий не сказать, чтобы здоровяк, скорее, жердь. Высокий мужик и жилистый. Чуть ли не на весу парнишку тащил, тот еле носками опорок (или поршней) задевал за землю, — положи его на живот, я стрелу достану и кровь остановлю.

Положи — это другое действие. Глагол другой. Результат один. Ратник просто разжал пальцы, и мелкий конокрад встретился с землёй. Не, ну чего хотел, эвон, лежит на земле на животе и орёт.

— Нишкни! — рыкнул Фрол на пацана, и тот с крика перешёл на шипение.

Коська сел конокраду… м… конокрадику на спину и осмотрел стрелу. Ну, насквозь не пробила и вроде в кость не воткнулась. Телепается. А вроде мощным полоцким арбалетом бил? Тот кольчугу прошибает, а тут ногу пробить не смог? Чудеса. Коська взялся за древко и под крик парнишки вытянул стрелу. Повезло воришке. У арбалета из-за особенности стрельбы наконечник одного диаметра с древком. Если бы из лука стреляли в него, то резать бы пришлось. Ещё говорят, вперёд выпихивают, чтобы не резать. Ну, да если в живот на пару сантиметров вошла стрела, то нужно надавить, чтобы наконечник из спины вышел.

— Да не ори, всё уже кончилось, сейчас полечу и тебя здоровым повесят.

— Не надо! — голос какой-то писклявый.

Коська наложил руки на то место на ноге… м… рядом с задиком и хотел было лечить начать, но парнишка дёргаться стал.

— Ещё одно движение и Артемию на воспитание отдам, он из тебя желание дёргаться выбьет, — пригрозил воришке Касьян, и когда тот под ним перестал извиваться, приступил к лечению.

Зелёное пламя побежало с рук на ногу и погасило боль. Теперь пацанчик под Коськой совсем перестал извиваться и затих, только всхлипы всхлипывал. К концу лечения из постоялого двора припёрся князь Остей. Почему припёрся, а не пришёл, ну шуму от одного человека плюсом стало столько, что если кто ещё и спал на этом постоялом дворе, то теперь проснулся.

Касьян закончил лечить конокрада и встал с него. После чего пацанёнка сразу Артемий с Фролом вздёрнули на ноги и подвели или скорее поднесли к князю.

— Шапку с него скинь! — велел Остей.

Фрол скинул и свистнул. Ну, остальные тоже засвистели, один Коська глаза выпучил и молчал. Светлые длинные волосы, спрятанные под шапкой, освободились и под действием гравитации опустились на плечи… девчонке.

— Вона чё⁈ — Коська подошёл чуть ближе, пытаясь лицо девчонки разглядеть. Это же самое и в это же время и князь Остей сделал, в результате столкнулись лбами.

— Ты, Касьян, молодец, — заржал Остей. — Фрол говорит, Ворона моего не дал увести и огромного конокрада убил. А девку зачем подстрелил, да в задницу ещё?

— Синяки…

— Что синяки? — просмеялся князь.

— Всё лицо у девки в синяках. И под глазом, и на скуле, — скривился Касьян, нет воровать грех и даже преступление, а конокрадов по здешним законам считают самыми страшными татями. В «Русской Правде» за «коневую татьбу» назначали «поток и разграбление», а его самого обращали в рабство, а сейчас судная грамота предусматривала смертную казнь (через повешение) для «коневого татя». Но если коневой тать попадался в деревне, то там всё ещё строже и хуже. Конокрада привязывали в лесу к дереву, оставляя на съедение насекомым или диким животным или вбивали гвозди в голову, вставляли деревянные шпильки за ногти, ломали позвоночник. В общем, ничего хорошего крестьянский самосуд коневому татю не сулил. Но вот этот конокрад явно был избит не крестьянами — это точно было не наказание.

— Кто тебя побил? — увидел синее лицо пацанки и Остей Дмитриевич.

А кто будет решать, что с этой девчонкой делать? Везти в Москву на суд к… А кто там судит, не сам же князь Дмитрий Иванович. Тысяцкий? Очень сомнительно? Есть какие-то суды? Ещё сомнительней.

— Дядька Фёдор, — заревела пацанка.

Ну, блин, угадал Коська, когда подумал, что этого на Емельяненко похожего габаритами конокрада могли и Фёдором окрестить.

— А тебя как зовут? — поморщился от девичьего плача Остей.

— Сашкой, хнык-хнык. Александрой.

— Перебор будет. С Александрой-то, — не удержался Касьян, — Сашка самое то.

— Правильно. Касьян, подлечи девку. И накормите её, а то одни глаза на лице. А, не заснуть больше, давайте собираться, завтракать и поедем…

— А девку? А Сашку? — Выступил вперёд Фрол.

— С собой возьмём. Тут повесят её. Жалко. Глазёнки вон какие жалобные. С собой возьмём. Вон, к Коське в сани.

Глава 17

Как там в песне у Газманова:

Посады начинались издалека, за вёрсты или километры от Кремля. Их караван подходил к городу к вечерней молитве. И кроме противного дребезжащего звука ударов по железным листам слышался звон и настоящего колокола… Хотя нет, да, не колокола, а колоколов. Три точно.

Сейчас они увидят белокаменную Москву. Пока видно только грязь, навоз, а ещё ощущается вонь и, его тоже видно, стелющийся по земле дым от сотен очагов, который вызывал кашель и резь в глазах. Мегаполисы, а Москва по нонешним меркам — мегаполис, с десятками-то тысяч жителей, не самое лучшее место для обитания. Приехать сюда на торг — это одно. Да, тут можно найти на десятке рынков всё что угодно, а вот жить здесь, очень, и очень, и очень удовольствие ниже среднего. Дороговизна продуктов, вечный шум многолюдного города, который городом только называется. Это просто огромная перенаселённая деревня со всеми её звуками и запахами. Орут петухи в каждом дворе, даже если это двор боярина с теремом, мычат коровы, ржут лошади, визжат свиньи, тявкают собаки. Вот у них в селе ни одной собачонки блохастой не было, а в Менске парочка всего, а тут чуть не в каждом дворе. Улица, по которой они сейчас ехали в Посаде завалена не снегом белоснежным, а смесью золы и навоза. Нет, не правильное число. Навозов. Конский, коровий, козий, свиной, и, создающий неповторимое амбре, птичий. Как-то, живя в Свердловске уже, Константин Иванович уж чёрт его знает зачем, сейчас и не вспомнить, оказался в одном из пригородов, где находилась огромная птицефабрика. И ведь полно домов многоэтажных и люди себе живут. А у него начался кашель. Дышать там было просто невозможно, вонь такая, что возникало только одно желание — оказаться от этого места подальше. Так вот, Москва «пахла» ровно в пять раз хуже. Коська намотал на физиогномию тряпку смоченную водой, но это так себе помогло. Хоть рвотные позывы исчезли, но вонь пяти навозов смешанная со стелющимся прямо по улице дымом глаза всё одно заставляла слезиться.