Фармазон (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 32

Я мысленно усмехнулся. Уличная бестия — готов в огонь и в воду, лишь бы не за парту.

— Ладно, маневр, идем. Спица, ты с нами. А Васян где?

Спица беззаботно пожал плечами, ссыпая свинцовые литеры обратно в мешочек:

— Дык в город подался. Запряг мерина и покатил.

Я замер.

— Куда покатил?

— На вокзал, вестимо, — встрял Кот, поправляя кепку и еще не чуя подвоха. — Васян сказал: чего мерину зря овес переводить? Да и самому без дела киснуть тошно. Решил копеечку извозом зашибить, пока мы тут. Обещал быть с прибылью!

Кот осекся. Улыбка медленно сползла с его лица, стоило ему наткнуться на мой взгляд. В воздухе под крышей повисла тяжелая, звенящая тишина. Спица тоже замер, перестав звенеть свинцом.

У меня медленно, ритмично заходили желваки. Я злился не на то, что Васян решил заработать или помочь. Я был в бешенстве от самой сути самоволки. Когда якобы карантин, он одним этим мог нас подставить.

Он просто почуял волю и решил проявить инициативу.

Парни стояли ни живы ни мертвы, чувствуя исходящую от меня тяжелую, давящую злобу. Ладно будет у меня вечером с ним разговор, а сейчас дела.

Сцепив зубы, я молча развернулся и шагнул в темный угол, где под балкой был устроен схрон. Достал тяжелый сверток в промасленной тряпице. Развернул.

В полумраке чердака тускло, по-царски блеснуло золото. Карманные часы Павел Буре.

— Идем, — бросил я, пряча часы во внутренний карман и сбрасывая с себя оцепенение гнева. Голос звучал сухо и ровно. — Сначала к одному ювелиру заскочим.

Кот и Спица судорожно сглотнули и тенью скользнули за мной к лестнице. Инстинкт самосохранения работал отменно.

Мы торопливо шагали по заснеженной Разъезжей.

Нужный доходный дом вырос из темноты массивной серой глыбой. Мы свернули в обледенелый проулок, ведущий к черному ходу. Я привычно протянул руку к массивной кованой ручке тяжелой, обитой железом двери полуподвала. Ожидал, что придется долго и настойчиво стучать.

Но металл поддался на удивление легко. Дверь приоткрылась от малейшего толчка, жалобно скрипнув несмазанными петлями.

Я мгновенно напрягся. Шаг застопорился. Резко вскинул руку.

— Тихо, — выдохнул я едва слышно.

И встал справа, чувствуя, как ладонь рефлекторно соскальзывает внутрь пальто, ложась на привычную шершавую рукоять тяжелого револьвера. Палец лег на спусковой крючок. Сердце сделало пару мощных ударов, разгоняя кровь.

Я подождал несколько секунд, вслушиваясь в тишину за дверью. Ничего. Ни шарканья туфель Паланто, ни звона инструментов, ни тихого голоса Мари. Только вязкая, неестественная для жилого помещения тишина.

Толкнув створку посильнее, я первым скользнул внутрь, держа вход под прицелом. Кот и Спица ввалились следом, тут же рассредоточиваясь по комнате.

В мастерской царил хаос. И это не был беспорядок старого мастера. Ситцевая занавеска, отделявшая жилую каморку, была сорвана и валялась на полу, открывая вид на разворошенную постель.

Я быстро обвел взглядом помещение, осматривая погром. И сразу отметил странность. Тяжелые, дорогие швейцарские штихели и вальцы продолжали лежать на верстаке. На полке тускло поблескивала серебряная табакерка.

Это не было ограблением. Тот, кто устроил здесь этот бедлам, искал не ценности. Он метался по комнате в ярости или в смертельном отчаянии, круша все на своем пути, но не обращая внимания на золото и инструменты.

В глубине полуподвала послышался шорох, заставивший нас синхронно вскинуть оружие. Из задней комнатушки, шатаясь и хватаясь за стены, выполз сам Иван Ермолаевич Паланто.

Он выглядел страшно. Всклокоченный венчик седых волос стоял дыбом, лицо приобрело пепельно-серый, землистый оттенок. Сюртук был помят и заляпан чем-то темным, шейный платок сбился набок, открывая худую шею. Ювелирный окуляр, обычно покоившийся на лбу, сейчас криво висел на одном ухе. Но хуже всего были его руки. Они дрожали так неистово, что он не мог опереться о край верстака — пальцы просто соскальзывали с дерева. Глаза мастера были расширены от ужаса, мутны и абсолютно безумны.

Глава 14

Я опустил ствол револьвера и сунул его обратно. В два шага пересек мастерскую, оказавшись рядом с ювелиром. Старик даже не отреагировал на наше появление. Он продолжал шарить трясущимися руками по пустому верстаку, бормоча нечленораздельный бред.

Ему требовалась встряска.

И я ее обеспечил: ухватил его за лацканы сюртука и рывком вздернул на ноги. Тот обмяк, словно пустой мешок.

— Воды, — бросил я через плечо.

Кот метнулся в жилую каморку, загремел посудой и выскочил обратно с полной кружкой. Вместо того чтобы дать выпить, я выплеснул ледяную воду прямо в пепельно-серое лицо мастера.

Сработало. Паланто судорожно вдохнул, захлебнулся и закашлялся. Мутная пелена в его глазах начала рассеиваться, уступая место осмысленному, осязаемому горю.

— Арсений… — прохрипел он, вцепляясь побелевшими пальцами в мои рукава. — Арсений, ради бога!

— Успокоились, Иван Ермолаевич. Выдохнули, — припечатал я, заставляя его смотреть мне прямо в глаза. — Кто сюда вломился? Что с мастерской?

Старик замотал головой. Из его глаз брызнули слезы.

— Никого! Я сам… Я места себе не нахожу! Мари пропала!

Спица за моей спиной присвистнул. Я нахмурился, не ослабляя хватки.

— Толком объясняйте. Куда пропала? Когда?

Ювелир всхлипнул.

— Она в лавку пошла… Полтора часа назад! Тут ходу туда и обратно — минут тридцать от силы. Я ждал-ждал, сердце заныло… Побежал следом.

Голос Паланто сорвался на визг. Он попытался вырваться, но я держал крепко.

— Приказчик сказал, она закупилась и ушла! А до дома не добралась! Я все проулки обегал… Нет ее!

Он уткнулся лбом в мое плечо, глухо завыв.

— Я старый дурак! Отпустил одну… Она же… ты видел ее! Ее же ради забавы в любую подворотню уволокут! Она для меня все, понимаешь? Все!

Кот хмуро переглянулся со Спицей.

Я отстранил ювелира и усадил на табурет.

Девчонку было жаль, симпатичная. Да и ювелира, он же совсем с катушек слетит, а мне с ним дела делать. Надо помочь.

— Значит так, Иван Ермолаевич. — Я выпрямился, одергивая пальто. — Прекращайте истерику. Мы ее найдем.

Старик поднял на меня воспаленные глаза. В них зажглась робкая искра надежды.

— Кот, Спица, — скомандовал я, поворачиваясь к своим парням. — Работы прибавилось.

Повернувшись обратно, быстро вытряс из старика информацию о том, в какую лавку она пошла, и маршрут.

Вывалившись из полуподвала, мы окунулись в городскую суету. Мимо с грохотом проносились извозчичьи пролетки, разбрызгивая ледяное крошево из-под копыт. По тротуарам спешили мастеровые в надвинутых на брови картузах, степенно вышагивали разодетые в бобровые шубы господа.

Мы чеканили шаг по маршруту Мари, втаптывая свежую порошу в обледенелый булыжник мостовой. Сквозь зубы сам собой прорвался ритмичный мотив.

— Уна матина ми соно альцато… О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао…

Кот поравнялся со мной.

— Сень, это ты о чем? — Он с любопытством скосил глаза. — Молитва, что ли, басурманская?

Я осекся. Память подкинула фрагменты из прошлой жизни.

— Песня. От одного итальянца услышал. Про защитников родного края. Когда враги на их землю пришли, они встали, чтобы драться.

Спица шмыгнул носом, пряча обожженную щеку за поднятый воротник куртки. Кот понимающе хмыкнул.

— Подходяще.

Звякнул дверной колокольчик. Мы ввалились в бакалейную лавку. В лицо пахнуло жаром от натопленной печи. На полках высились сахарные головы, бочонки с соленьями и пузатые мешки с крупой. Румяный приказчик в чистом фартуке лениво протирал столешницу тряпкой.

— Внучка Паланто, — с ходу ударил я вопросом. — Мари. Заходила?

Приказчик пожал плечами.

— Заходила. Взяла муки, крупы, каравай. Расплатилась и ушла. С час назад или поболее уже.

Я оперся ладонями о прилавок, подавшись вперед.