Фармазон (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 2

Он нахлобучил на голову влажную фуражку и навис над директором, уперев кулаки в стол.

— Значит так, господин благодетель. Слушай меня внимательно. — Голос легавого понизился до зловещего, хриплого шепота. — Если этот кучерявый щенок здесь нарисуется… или хоть слух пройдет, что он объявился — немедленно слать за мной. В ту же секунду! Иначе я твой богоугодный приют по бревнам раскатаю, а тебя самого по миру пущу, в кандалах. Усек?

— К-как перед Богом, господин околоточный надзиратель! — Владимир Феофилактович истово, размашисто перекрестился на потемневшую икону Спасителя, клятвенно обещая исполнить приказ. — В ту же секунду весточку пришлю-с! И помыслить не посмею утаить!

Антипыч еще раз тяжело, с нескрываемым подозрением посмотрел на директора, затем резко развернулся и, печатая шаг, вышел из кабинета, с силой хлопнув дверью.

Тяжелая створка с натужным скрипом закрылась за спиной Никифора Антипыча, отсекая его от казенного, но все-таки тепла. Околоточный тяжело сбежал по истертым ступеням крыльца на раскисшую землю Чернышева переулка.

Жадность, липкая и сосущая, не желала разжимать когти. Директор крестился больно истово. А старые сыскари знают непреложный закон: где много божатся и клянутся, там знатно врут.

Околоточный поднял воротник теплого пальто, пряча толстую, багровую шею от пронизывающего ветра, и, тяжело ступая, нырнул в спасительный мрак соседней подворотни. Отсюда, из-за угла грязного, облупленного доходного дома вход в приют и часть двора просматривались как на ладони.

«Подождем, — злорадно подумал легавый, привалившись спиной к отсыревшей кирпичной кладке. — Посмотрим, какие такие мыши оттуда полезут, как только я уйду».

Прошел час. Проклятый петербургский осенний морок пробирал до самых костей. Влажная, промерзлая сырость просочилась сквозь толстое сукно пальто, забралась под форменный мундир, заставив околоточного мелко, противно дрожать. Ноги в щегольских, начищенных сапогах окончательно окоченели, так что отнялись пальцы.

Мимо арки по раскисшей улице то и дело сновал местный люд: чумазые, злые от холода мастеровые с фабрик, закутанные в серые платки бабы с тяжелыми плетеными корзинами, какие-то забулдыги, бредущие в поисках спасительного опохмела. И, конечно, беспризорники.

Антипыч хищно, до рези в глазах вглядывался в лицо каждого шмыгающего мимо подростка. Вон пробежал один — в рваной чуйке, на голове отцовская кепка набекрень. Не он? А вон второй, из-под козырька светлые кудри торчат! Легавый подался вперед, сжав пухлые кулаки в карманах, готовясь коршуном выскочить из засады и скрутить паршивца, как вдруг…

…вдруг замер, пораженный внезапным, оглушительным осознанием собственной непроходимой глупости.

«Кудрявый белобрысый шкет лет двенадцати».

И все! Это были все приметы! Он же в глаза никогда не видел этого паршивого Бяшку! Лица-то он не знал!

Никифор Антипыч обвел ошалелым, злым взглядом серую улицу. Матерь божья… Да тут, в центре Петербурга, таких грязных, кучерявых и светлоголовых оборванцев терлись многие сотни! Под слоем въевшейся уличной сажи, копоти и осенней грязи они все были на одно лицо — одинаково худые, одинаково шмыгающие красными носами и стреляющие глазами по сторонам. Пойди разбери, кто из них с Апрашки, кто из приюта, а кто просто из подворотни вылез! Это было все равно что ловить черную кошку в темной комнате, не зная даже, есть ли она там вообще.

Окоченев окончательно и почувствовав, как от лютой злости на самого себя и холода сводит челюсти, Никифор Антипыч грязно, витиевато выругался сквозь стиснутые зубы и в сердцах смачно сплюнул на мокрую брусчатку.

Сидеть тут дальше не было никакого смысла — только чахотку наживать на потеху местным упырям. Околоточный решительно отлип от стены, покинул стылую подворотню и быстрым шагом, яростно притопывая замерзшими ногами, направился в сторону ближайшего кабака.

Ему жизненно необходимо было залить этот позорный провал кружкой обжигающего чая, а лучше — хорошим штофом водки. Согреть окоченевшее нутро и в тепле хорошенько раскинуть мозгами, как зайти к этим малолетним душегубам с другой стороны. Не мытьем, так катаньем, но свои деньги он с них сдерет.

От Старки я двинулся прямиком на Разъезжую. Осенний день уже начал клониться к вечеру, сумерки сгущались, размывая контуры петербургских зданий. Нужный доходный дом я нашел без особого труда. Свернув в сырой, колодцеобразный двор, спустился по вытертым, щербатым каменным ступеням к тяжелой, обитой двери полуподвала.

Постучал. Сначала тихо, потом настойчивее.

За дверью послышались легкие шаги, звякнула щеколда, и створка робко приоткрылась.

Я ожидал увидеть опустившегося, опухшего от сивухи старика, но на меня из полумрака испуганно смотрели огромные темные глаза. Это была миловидная девушка лет семнадцати, настоящая брюнетка с тонкими, изящными чертами лица. Одета она была в простенькое, выцветшее, но безукоризненно чистое и опрятное платье.

— Что вам угодно, сударь? — тихо, словно боясь собственного голоса, спросила она, пугливо рассматривая мою потрепанную персону.

По едва уловимому грассированию и породистому профилю я мгновенно догадался — внучка. Видимо, французская кровь мастера дала о себе знать.

— Добрый вечер, барышня. — Я постарался улыбнуться как можно миролюбивее и снял кепку. — Мне бы хозяина вашего увидеть. Ивана Ермолаевича. У меня к нему деловое поручение от общего знакомого.

Девушка замешкалась, но все же сняла цепочку и впустила меня внутрь. Сама она тут же, словно пугливая мышка, юркнула за цветастую ситцевую занавеску, отделяющую жилую каморку от мастерской.

Я шагнул вперед и осмотрелся. В полуподвале стоял густой, специфический дух. Из глубины помещения, шаркая стоптанными шлепанцами, ко мне вышел сам Иван Ермолаевич Паланто.

Выглядел он колоритно. Невысокий, невероятно худой, в заляпанном пятнами кожаном фартуке поверх несвежей сорочки. Седые волосы стояли на голове всклокоченным венчиком, а на лбу был криво сдвинут черный ювелирный окуляр. Вылитый чокнутый профессор из старых фильмов, только с поправкой на XIX век и жесткий алкоголизм.

— Слушаю-с, молодой человек? — Он слегка покачнулся, ухватившись сухой рукой за край верстака. Глаза его были мутноваты, но смотрели цепко.

— Я от Старки, — не стал я разводить политесы и выдал пароль.

Лицо Паланто мгновенно оживилось, мутная пелена в глазах на секунду рассеялась.

— Ах, Осип! — всплеснул он руками, и в его речи зазвучали вычурные, книжные нотки. — Архинадежный человек-с! Экстраординарный мастер лудильного дела, хоть и сугубо утилитарного толка. Делал я ему некоторые заказы, да и сам иной раз скидываю простую пайку, когда руки… кхм… не в той кондиции. Ну-те-с, молодой человек, извольте артикулировать, чего желаете?

— Есть часы, Иван Ермолаевич. Массивная золотая крышка. А на внутренней стороне — глубокая дарственная гравировка. — Я обрисовал в воздухе круг. — Вензеля, имена. Мне нужно эту надпись свести. Бесследно. Сможете?

Паланто смешно пожевал губами и профессионально нахмурился.

— Категорически заявляю, мон шер ами, что абсолютно бесследно сие действо не пройдет, — выдал он свой вердикт, наставив на меня испачканный в полировочной пасте палец. — Гравировку-с я, разумеется, удалю. Вырежу шабером, отшлифую, заполирую бархоткой и пастой… Но металл уйдет! Понимаете-с? На крышке неминуемо образуется микроскопическая вогнутость. Линза-с, как мы это называем.

Он брезгливо поморщился.

— Профан, уличный скупщик, может, и не заметит. Но если вещь попадет в руки опытного ломбардщика или, не дай бог, оценщика — это будет моветон. Он пальцем проведет и сразу поймет, что клеймо или надпись варварски соскоблили. Цена упадет кратно-с.

Пока француз разглагольствовал, пересыпая речь сложными словечками, я перевел взгляд на его рабочий верстак. Там в специальных тисочках была зажата незаконченная работа — изящная золотая серьга. Паланто, продолжая говорить со мной, машинально, не глядя, взял какой-то тонкий инструмент и потрясающе ловким, легким движением подправил крошечный золотой крапан[1].