Фармазон (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 14

Кивнув, развернулся и вышел на лестничную клетку. За спиной щелкнул замок.

Спустившись на улицу, снова окунулся в промозглую слякоть. Дело сделано. Последний винтик в сложной машине нашего плана встал на свое место. Натянув кепку поглубже, я зашагал в сторону Чернышева переулка.

Добравшись до чердака, рухнул на жесткий тюфяк, едва стянув мокрую обувь.

Пальцами выудил из кармана куртки смятый выпуск «Петербургского листка». Бумага отсырела по краям и неприятно липла к рукам, оставляя на подушечках серые следы типографской краски. Развернув влажный лист на груди, впился взглядом в кричащий заголовок второй полосы. Глаза тут же споткнулись о густую вязь.

«Дерзновенное злодѣяніе на Малой Итальянской! Возвращеніе крамольниковъ?»

Репортер, буквально захлебывался смесью восторга и обывательского ужаса. Крупным шрифтом вещалось также и о налете, разграбленном ломбарде. Борзописец смаковал каждую деталь с упоением базарной торговки.

«…Въ ночь на вторникъ почтеннѣйшая публика была потрясена вопіющимъ актомъ насилія. Злоумышленники дѣйствовали съ пугающимъ хладнокровіемъ и адскимъ разсчетомъ. Учиненъ взломъ оружейнаго магазина господина Фокина и наводитъ на страшную мысль. Неужто призраки минувшихъ лѣтъ возвращаются, и дерзкіе бомбисты вновь вышли на улицы нашей славной столицы, дабы сѣять смуту? Полиція сбилась съ ногъ, пытаясь выйти на слѣдъ законспирированной шайки…»

Уголки губ сами поползли вверх, образуя кривую, злую усмешку.

Щелкоперы собственными руками выстроили идею. Теперь Охранное отделение встанет на уши. Жандармы с горящими глазами бросятся трясти студенческие кружки, и искать подпольные типографии. Начнутся неизбежные кабинетные войны между политическим сыском и обычными околоточными.

И пока господа в синих мундирах будут искать призраков ни одна легавая собака не опустит взгляд до уровня заплеванных лиговских подворотен. Им и в голову не придет, что за такой сложной операцией стоит стайка нищих беспризорников.

Скомкав газету, швырнул ее в сторону печки.

Остаток дня тянулся медленно. Чердак приюта гудел приглушенными голосами и скрипом рассохшихся половиц.

Тишину то и дело разрывал писклявый голос Яськи. Мелкий паршивец где-то раздобыл засаленную колоду карт и теперь с упоением вколачивал в Спицу азы шулерского ремесла. Выглядело это дико: карлик с остервенением тасовал грязные листы своими изувеченными култышками, ронял их на пол, матерился сквозь зубы, но упрямо продолжал.

— Сюды смотли, делевенщина! — сипел Яська, смешно надувая щеки и пытаясь загнать туза в бездонный рукав рубахи. — За луками секи, а то последнюю лубаху на Лиговке снимут!

Спица лишь потерянно чесал затылок, хлопая глазами в ответ на пассы. Глядя на эту возню, губы сами дрогнули в усмешке. Пусть дуреют и сбрасывают пар.

Ближе к вечеру вылеживать бока стало тошно. Пелагея через Ипатыча шепнула название прачечной, однако в нашем деле верить чужим словам не стоит. Любую информацию требовалось щупать собственными руками.

Спрыгнув с лежанки, накинул пальто и выскользнул на промозглую улицу. Петербург уже тонул в сизых сумерках. Под сапогами зачавкала слякоть. Ноги сами чеканили шаг по темным мостовым, уводя в сторону набережной Фонтанки, туда, где за заборами прятались мрачные корпуса Александровской больницы.

Артель купца Хрулева обнаружилась на задах квартала, втиснутая между глухими брандмауэрами. Приземистое кирпичное здание тяжело дышало каторжной работой. Из приоткрытых окон первого этажа клубами валил пар. Даже на другой стороне улицы горчило едким щелоком. У массивных деревянных ворот, переминаясь с ноги на ногу, курили возницы. Рядом дожидались своего часа конные подводы — те самые, на которых возят казенное белье.

Нырнув в спасительную тень подворотни, я замер. Взгляд методично сканировал пространство: ширину проезжей части, петли ворот, слепые зоны для охраны, ведущие в глубь квартала проулки.

Обратно в приют вернулся, когда город окончательно накрыла глухая тьма. На чердаке стоял стройный мальчишеский храп — стая спала, запасаясь энергией. Скинув намокшую обувь, нырнул под колючее одеяло. Сознание выключилось мгновенно, словно кто-то повернул рубильник, сталкивая меня в черную яму без сновидений.

Пробуждение ударило по натянутым нервам резким толчком. За мутным стеклом слухового окна только-только начала сереть морозная мгла.

Время вышло. Пора собираться.

Опустив руку под матрас, нащупал револьвер он лег в ладонь как влитой. Прокрутил барабан, и оружие отправилось в кобуру. Взамен сломанного у забора клинка я вытащил из общих запасов добротный нож. Лезвие бесшумно скользнуло за голенище сапога.

Разбудил Васяна и дождался, когда он соберется, после чего мы скользнули на улицу.

Под подошвами сапог с сухим хрустом лопался лед, сковавший дворовые лужи. Каждый выдох вырывался изо рта густым белесым облаком пара.

Шмыгнув в сарай, Васян быстро дал сена мерину и начал впрягать коня.

А уже через десять минут сидел на козлах. Он натянул картуз по самые брови, прячась от ледяного ветра, его огромные кулаки намертво вцепились в потертые вожжи. Желваки на скулах парня ходили ходуном. Он заметно нервничал.

Усевшись рядом с ним на козлах, я коротко кивнул:

— Трогай.

Мерин послушно налег на постромки. Колеса глухо застучали по промерзшей земле, выкатывая наш экипаж на улицу, а там и через ворота приюта выехали в город.

Петербург только начинал просыпаться. Город встречал нас редкими сонными дворниками, скребущими лед лопатами, да звенящей утренней тишиной подворотен. Газовые фонари уже погасли, уступив место серой морозной мгле. Мы двигались в сторону Фонтанки без лишней спешки, сливаясь с редкими утренними подводами ломовых извозчиков.

Свернув в нужный проулок, Васян натянул вожжи, осаживая лошадь в полусотне шагов от кирпичных корпусов артели купца Хрулева.

Возле глухих деревянных ворот прачечной маячила одинокая фигура. Пелагея куталась в худой шерстяной платок, мелко вздрагивая от пронизывающей стужи и дикого внутреннего мандража. Женщина безостановочно мерила шагами промерзшую брусчатку. Она ежесекундно вглядывалась в утренний туман, дожидаясь спасительной телеги,

Глава 6

Заметив нас, она торопливо шагнула наперерез. Губы ее упрямо сжались. Без лишних приветствий она сунула мне в руки стопку листов с синими казенными печатями и два свернутых брезентовых фартука. На морозе жесткая ткань стояла колом.

— Бумаги? — уточнил, пробегаясь взглядом по штампам Александровской больницы.

— Да. Только слушай сюда, — выдала Пелагея, выдыхая облачко пара. — Сперва надо на склад прачечной заехать, тут, за воротами. Загрузить тюки с чистым бельем. С пустым кузовом нас в больницу не пустят. Завернут.

Кивнув, натянул ледяной фартук поверх пальто. Васян молча последовал моему примеру, превращаясь в типичного сутулого возницу.

Он взял мерина под уздцы, увлекая повозку во двор. Широкие створки поддались с натужным скрежетом. Внутри нас встретил густой дух мыльного корня и разбухшего дерева. Из приоткрытых дверей сушилен валил пар, смешиваясь с морозной мглой. Возле складского пристроя высилась гора перевязанных холщовых тюков.

Работа закипела. Васян легко подхватывал пудовые свертки и швырял их в нутро фургона. В котором я принимал тяжелый груз и укладывал тюки. Пелагея же их подкатывала к Васе.

Спустя четверть часа кузов заполнился. Утерев пот со лба, Пелагея тяжело оперлась о борт повозки и начала рассказывать.

— Значит так. Въезжаем через главные ворота. Сдаем чистое белье сестрам милосердия. А вот потом сворачиваем на задний двор, к инфекционным баракам и мертвецкой. Там забираем грязное.

Внезапно она вскинула трясущиеся руки и мертвой хваткой вцепилась в рукав моего пальто. Угольно-черные глаза расширились, выдавая тщательно скрываемый бабий страх.

— Пришлый… — выдохнула она одними губами, заглядывая прямо в душу. — Только живым его верни, слышишь?