Восхождение Морна. Том 6 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 21

— Ты знаешь, что я должен с тобой сделать, — сказал архимаг.

Кондрат знал. Когда он принял предложение о работе, ему объяснили правила. Задания выполняются, и если что-то идёт не так по причинам, которые от тебя не зависят, это одно дело, но когда агент проваливается по собственной глупости или слабости, за это приходится отвечать, потому что система, которая прощает такие вещи, перестаёт быть системой.

Кондрат не двинулся с места, продолжая сидеть с прямой спиной и руками на коленях. Он не храбрился и не строил из себя героя, а просто знал, что когда от тебя ничего не зависит, единственное, что ты ещё можешь контролировать — это собственное достоинство.

— Делай, — коротко произнес он, смирившись со своей участью.

Громобой поднял правую руку ладонью вниз, и комната изменилась.

Медленно, как меняется давление перед грозой, когда воздух густеет и уши закладывает, и тело само хочет присесть, хотя непонятно почему. Каменный пол под ногами Кондрата перестал быть мёртвой породой, сложенной каменщиком и забытой на века, и стал чем-то живым… чем-то, что было продолжением его руки, его воли, его силы, застывшей в граните и готовой проснуться по первому слову.

Плиты под сапогами Кондрата мягко, почти нежно прогнулись, обхватив его ступни снизу и с боков, как ладонь обхватывает яблоко. Без боли, без давления, почти ласково, но шевельнуть ногами было уже невозможно, и оставалось только сидеть и чувствовать, как тонны камня под тобой, вокруг тебя и над тобой просыпаются и становятся чужой волей.

Кондрат был магом ранга А. Он ходил за Третий порог и возвращался. Он побеждал людей, от одного вида которых обычные гвардейцы мочились в штаны. А три месяца назад семнадцатилетний наследник Великого Дома и опытный капитан гвардии вышли против него вдвоём и вчистую ему проиграли, потому что Кондрат Туров знал, как побеждать, и делал это всю жизнь.

А сейчас он сидел в гостевой комнате и не мог пошевелить ногами, хотя человек напротив всего лишь поднял ладонь. Вот что такое архимаг… вот чего не объяснят учебники с их рангами и классификациями: один давит изо всех сил и потеет, а второй существует рядом, и этого достаточно, чтобы ты понял, насколько ты на самом деле ничтожен.

Воздух стал тяжёлым, густым, почти каменным, и с каждым вдохом лёгкие работали чуть труднее, будто сам воздух густел вместе с камнем, подчиняясь тому же хозяину. Давление нарастало медленно, неумолимо, с той бесстрастной последовательностью, с которой гора давит на собственное основание.

Кондрат почувствовал, как каменные пальцы сжимаются плотнее вокруг его ступней, как плита под кроватью прогибается вниз, утягивая его в пол. Воздух в лёгких уплотнялся, и каждый вдох требовал чуть больше усилий, чем предыдущий. Когда смерть перестаёт быть абстракцией, мысли становятся очень простыми и очень ясными.

— Позаботься о Фроле… пожалуйста… — сказал он хрипло, потому что воздуха уже почти не оставалось.

И в этот момент Громобой опустил руку, и давление исчезло мгновенно, будто кто-то выдернул пробку из бутылки. Камень под ногами снова стал просто камнем, воздух снова стал просто воздухом, и Кондрат вдохнул так глубоко, что рёбра заныли.

— Трон помнит твои прошлые заслуги, — таким же ровным тоном произнёс архимаг. — Безупречная работа, каждое задание выполнено чисто. Этого достаточно, чтобы ты получил ещё один шанс. Последний, Кондрат. Если ты провалишь и его, я приду снова, и в следующий раз не остановлюсь и убью вас обоих. Сначала тебя, потом твоего безмозглого брата, из-за которого у тебя постоянно проблемы.

Кондрат стиснул челюсть, чтобы сдержать порыв: встать, взять меч и хотя бы попытаться атаковать, потому что никто не имеет права угрожать Фролу. Только вот они оба понимали, что Громобой не угрожал. Он просто объяснял правила, которые Кондрат давным давно принял. И именно это понимание позволило ему сдержаться.

— Хорошо… что от меня требуется?

Архимаг достал из-за обшлага мундира запечатанное письмо и положил на стол рядом с собой.

Печать была незнакомой, без гербов и символов, просто капля серого воска. Но Кондрат знал, что за этой безликостью стоит тот, чьи приказы Громобой передавал и чьё имя не произносилось вслух. За все годы службы он ни разу не встречался с этим человеком лично, только получал письма через Громобоя, и каждый раз инструкции были настолько точны и настолько далеко просчитаны, что у Кондрата не возникало сомнений: кем бы ни был его настоящий хозяин, с ним лучше не связываться.

— Точные указания прочитаешь после, — сказал глава Длани. — Но если вкратце, то речь о деле государственной важности, от которого зависят наши отношения с Союзом Свободных Стай. Они прислали сюда своего человека, и работать ты будешь именно с ней.

Громобой повернулся к окну и кивнул.

В это мгновение в оконной раме шевельнулась тень, затем бесшумно перетекла через подоконник и выпрямилась в полный рост. На Кондрата смотрела химера-гепард: кошачья морда с пятнистой шерстью, янтарные глаза с вертикальными зрачками, длинные золотистые волосы, которые водопадом падали на плечи, затянутые в тёмную кожу.

Туров посмотрел на неё, потом на Громобоя.

— Она что, ждала за окном весь разговор, чтобы эффектно появиться?

— Я ждала за окном, — ответила химера ровным голосом, — потому что Громобой попросил не входить, пока он не закончит. Он закончил.

— Мира, — представил Громобой. — Союз Свободных Стай. Мира, это Кондрат Туров, о котором тебе рассказывали.

Мира чуть наклонила голову, разглядывая Кондрата янтарными глазами с вертикальными зрачками, и хвост за её спиной, длинный, гибкий, обвитый вокруг голени, чуть качнулся из стороны в сторону. Кондрат знал этот взгляд: так смотрят, когда оценивают, стоит ли человек потраченного времени, и решение ещё не принято.

— Рассказывали, — подтвердила она. — И не скажу, что я довольно выбором напарника.

— Аналогично, — сказал Кондрат и позволил себе короткую невесёлую усмешку. — Что от меня нужно?

— Мира всё объяснит, — ответил Громобой, поднимаясь. Кресло скрипнуло с облегчением. — У вас будет время. Но перед тем, как вы приметесь за дело, нам нужно посетить одно мероприятие.

Он подошёл к двери и обернулся. Большая, тяжёлая фигура в дверном проёме, бурые линии печати на лице, светлые неподвижные глаза.

— Сегодня вечером у коменданта приём, и я хочу увидеть молодого Морна своими глазами…

Карета тряслась на ухабах, и Феликс Морн с каждым толчком ненавидел Сечь чуть сильнее, хотя они ещё даже не доехали.

Дорога была отвратительной. Последние тридцать километров представляли собой то, что оптимист назвал бы «трактом», а реалист — направлением, по которому однажды проехала телега и с тех пор больше никто не удосужился поправить колею. Карету швыряло из стороны в сторону с монотонной жестокостью, от которой у кучера, судя по доносившимся сверху проклятиям, давно закончились приличные слова, а у Феликса закончилось терпение примерно в тот момент, когда они миновали последний нормальный город и впереди осталась только пыль, камни и перспектива провести вечер в дыре на краю света, куда отец отправил его с поручением, от которого хотелось кому-нибудь врезать.

Письмо лежало во внутреннем кармане камзола, и Феликс чувствовал его сквозь ткань, как чувствуют занозу — постоянно, раздражающе, с острым желанием выдернуть и выбросить.

Феликс. Мне известно обо всём.

Четыре слова, от которых похолодело внутри, когда он прочитал их впервые, а потом стало жарко, потому что за холодом пришла злость, а за злостью — понимание того, что отец наблюдал за ним всё это время, все четыре месяца, пока Феликс выстраивал схему с баронствами, нанимал людей, планировал каждый ход, гордился каждой удачной диверсией, и при этом искренне считал, что действует незаметно.

А оказывается, что всё это время его отец просто молча наблюдал и ждал, пока его младший сын наиграется.