Восхождение Морна. Том 6 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 2

Нет, я не трусил. В пятьдесят четыре года трусить как-то неприлично, даже если эти пятьдесят четыре запихнуты в семнадцатилетнюю оболочку. Просто я умел считать, а арифметика выходила дрянная: в столице меня ждала ловушка. Какая — вопрос фантазии, а фантазия у отца работала получше, чем у иных романистов. Провокация, дуэль с кем-нибудь на три ранга выше, тихое отравление на званом ужине, или что-нибудь совсем уж элегантное, потому что Родион Морн грубой работой брезговал так же искренне, как породистый кот брезгует дешёвым кормом.

Так что столица подождёт. Я туда обязательно приеду, но не с горсткой учеников и химерой за спиной, а с людьми, рядом с которыми можно пинать любую дверь ногой и не переживать за то, что ждёт по ту сторону. А пока — Марек держит баронства, Игорь считает деньги, Соловей гоняет бандитов, и вся эта конструкция впервые за четыре месяца не только стоит, но даже приносит прибыль. Живём!

— Братан, — голос Сизого ввинтился в мои мысли с деликатностью кувалды, — а правда, что Захар Щекастый вчера поспорил с Ефимом на бочку пива, что ты до зимы графом станешь?

— Понятия не имею.

— А я слышал! Вчера в «Хромом» сидел, мне Седой Гришка рассказал, а ему Прохор, а Прохору кто-то из ходоков Турова. Захар, значит, говорит: Морн, мол, такими темпами через полгода всю Сечь скупит, а через год в столицу вернётся и папашу своего за волосы оттаскает. А Ефим ему: ты дурак, Захар, куда ему против графа, граф — это тебе не атаман, у графа вся Империя за спиной. А Захар ему: а Морну и Империя не нужна, он сам себе Империя, просто пока не все об этом знают!

— Захар — оптимист.

— Ну а чё, братан, он же не совсем неправ! Ты вон уже два баронства имеешь, а четыре месяца назад у тебя вообще ничего не было! А теперь у тебя и земли, и люди, и лавка, и площадка, и…

— И химера, которая не умеет молчать.

— Вот! — Сизый воздел когтистый палец к небу с торжественностью пророка, возвещающего истину. — Именно! У тебя есть Сизый! А это, между прочим, ценнее любого баронства, потому что баронство не прикроет тебе спину в бою, не поднимет боевой дух в трудную минуту и не расскажет свежие сплетни из «Хромого»!

Навстречу попался ходок, из тех кряжистых мужиков, которые выглядят так, будто их вырезали из корня столетнего дуба и забыли отшлифовать. Кивнул мне коротко, по-деловому, как кивают человеку, которого не обязательно любят, но точно не считают пустым местом. Три месяца назад этот же мужик прошёл бы мимо, не повернув головы, потому что столичный мальчишка в Сечи котировался где-то между бродячей собакой и свежим конским навозом, с той разницей, что навоз хотя бы приносил пользу огороду.

С тех пор кое-что изменилось…

Дело в том, что слухи в Сечи бегали быстрее лошадей и жирели на каждом пересказе. К сегодняшнему дню мой послужной список, по версии завсегдатаев «Хромого», разросся до эпических масштабов: во время штурма поместья Морнов зарубил не меньше тридцати наёмников, в Сечи заморозил Турова одним взглядом, паразита из Фрола вытащил голыми руками, два баронства выиграл в карты, а не на дуэли, ну и вишенка на торте — Ледяную Озёрову приручил с помощью «тайной столичной магии обольщения, о которой в Академии не рассказывают».

Про магию обольщения Сизый поведал отдельно, причём с такими сочными подробностями, что я, услышав пересказ, даже слегка позавидовал самому себе. Якобы в столице наследников Великих Домов с малых лет обучают особой магической технике, от которого у женщин подкашиваются ноги и напрочь отключается здравый смысл. Не зря же, мол, вокруг каждого наследника вьётся столько красивых девушек.

Тайная техника обольщения, надо сказать, действительно существовала, и была она стара как мир. Называлась она «деньги и власть», работала безотказно и не требовала никаких магических способностей, только толстый кошелёк и фамилию, от которой у людей рефлекторно выпрямляется спина.

У остальных наследников Великих Домов этого добра хватало с лихвой, а у меня пока имелись два баронства под осадой и только набирающий обороты бизнес, так что приходилось как-то выкручиваться на природном обаянии, которого, если судить по реакции Серафимы, тоже было не то чтобы в избытке.

Мы свернули в переулок, где над ближайшей дверью висела знакомая вывеска лавки Надежды, а чуть дальше по улице стояло приземистое здание из серого камня с узкими окнами и тяжёлой дверью, которое я выкупил два месяца назад под тренировочную площадку.

Это был бывший склад, который я два месяца назад выкупил за смешные деньги и переделал под площадку: земляной пол засыпал песком, вдоль стен расставил стойки с тренировочным оружием, разметил зоны для спаррингов и, самое главное, не пускал внутрь ни единого зрителя.

Ещё в Академии я насмотрелся на то, как толпа зевак превращает тренировку в цирковое представление, где бойцы больше думают о том, как выглядят со стороны, чем о том, как не получить мечом по голове, и решил, что мои ученики будут работать без посторонних глаз.

Дверь была приоткрыта, хотя до тренировки оставалось минут двадцать, и никого из учеников здесь ещё не должно было быть. Я остановился, прислушался, и из-за двери донеслось пение.

Голос был молодой, чуть хрипловатый, и пел с тем самозабвенным энтузиазмом, который бывает только у людей, абсолютно уверенных, что их никто не слышит. Мелодия простая, таверная, из тех, что прилипают после третьей кружки и не отлипают до утра, но вот слова были определённо авторские.

Я поднял руку, останавливая Сизого, и приложил палец к губам. Химера замер, навострил уши, и через секунду его глаза начали медленно расширяться, потому что слова долетали вполне отчётливо:

«Утром жрёт, в обед орёёёт, вечером опять жуёёёт, н очью храпом всех пугает, к утру снова есть идёёёт. Десять подвигов расскажет, двадцать выдумает саааам! »

Я заглянул в щель приоткрытой двери и обнаружил, что источником вокального творчества был Данила Воронов, мой самый прогрессирующий ученик и главный возмутитель спокойствия на площадке, который за три месяца умудрился влезть в перепалку с каждым, кто имел неосторожность открыть рот в его присутствии.

Сейчас он стоял посреди площадки с тренировочным мечом в руке и дирижировал им в такт собственной песне, размашисто и самозабвенно, как подвыпивший бард, которому вместо лютни сунули деревянный меч.

Остальные мои ученики, два десятка парней и девчонок, которые, судя по всему, пришли раньше времени и теперь сидели вдоль стен на лавках, наслаждались зрелищем с тем восторженным вниманием, с каким зрители смотрят на канатоходца, понимая, что вот-вот кто-нибудь навернётся. Некоторые беззвучно подпевали, один парень из задних рядов отбивал ритм кулаком по колену, а здоровый детина по прозвищу Бык, которого я ещё месяц назад с трудом уговорил не бросать тренировки, зажимал себе рот обеими ладонями, чтобы не заржать в голос и не спугнуть артиста.

Концерт, судя по репертуару, был посвящён любимой теме Данилы, а именно публичному унижению Сизого, с которым они грызлись так самозабвенно и регулярно, что остальные ученики уже давно начали принимать ставки на исход очередной перепалки.

На втором куплете Данила развернулся в полную силу.

«Спросишь — Сизый, где ты был? Он такого наплетёт! Сто врагов один разбил, триста выгнал за ворот! Сизый, Сизый, птичья слава — влево врёт и врёт направо!»

На слове «врёт» Данила крутанул мечом что-то среднее между боевым приёмом и танцевальным па, а потом перешёл к главному номеру программы: присел, растопырил руки, как крылья, завертел головой на триста шестьдесят градусов и принялся мелко подпрыгивать на месте с таким выражением лица, которое безошибочно читалось как «братан, это не я, это они сами начали, я вообще мимо проходил».

Пародия была убийственно точной, и я бы даже зааплодировал, если бы не боялся выдать нашу позицию.

Тем временем Сизый рядом со мной переживал то, что в медицине, наверное, назвали бы острым приступом когнитивного диссонанса, а на простом языке выглядело так: перья поднимались одно за другим, как солдаты по тревоге, глаза расширялись до размеров чайных блюдец, а клюв приоткрывался и закрывался в немом изумлении, словно химера впервые в жизни столкнулась с явлением, которое не вмещалось в его картину мира.