Центровой (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 5

Проснулся я, когда серые сумерки утра уже сменились мутным светом петербургского полдня.

В слуховое окно бил скупой, рассеянный свет. Дождь перестал барабанить по крыше.

Парни тоже просыпались. Я сел, протирая лицо ладонями. Голова была тяжелая, во рту — привкус кошачьего туалета, тело затекло. Не сказать, что мы выспались как младенцы, но свинцовая тяжесть ушла. Руки больше не дрожали. Злость, холодная и расчетливая, вернулась, а вместе с ней прибавилось и сил.

День начался. И нам предстояло сделать очень много.

Живот подвело так, что казалось, урчание слышно даже на первом этаже. Организм, переживший стресс и холодную ночевку, требовал топлива.

Первым делом я глянул на своих бойцов. Упырь проснулся и сидел, привалившись к стене баюкал руку. Кот, хоть и оклемался немного, все еще был бледным.

— Так, инвалидная команда, — негромко скомандовал я. — Подъем. Дуйте на кухню.

Кот с трудом разлепил глаза, поморщился от света.

— А ты?

— А у меня еще обход. Идите. Только слушайте сюда внимательно. — Я строго посмотрел на них. — Если кто спросит — упали, дрова кололи, подрались с местными, что угодно. Но чтобы ничего о произошедшем. Поняли?

— Поняли, — буркнул Упырь, пряча перевязанную руку в рукав куртки.

— И главное. — Я поднял палец. — На кухне Даша. С ней — с вежеством. Заходите чинно, шапки ломаете. Скажешь: «Дарья, душа-девица, Сеня кланяться велел. Просил, если осталось чего в котлах, покормить». Не требовать. И девчонок, помощниц ее, не задирать и за косы не дергать. Узнаю, что обидели — лично уши оторву. Нам с кухней дружить надо.

— Да мы че, звери? — обиделся Кот. — Все сделаем по-людски.

— Вот и идите. Пожрите горячего — и сразу сюда, отлеживаться. Вам силы нужны.

Парни, кряхтя, поплелись к люку.

Я спустился следом, выскользнул во двор.

Дождь перестал, но воздух был сырой, тяжелый, пахнуло мокрым кирпичом и дымом. Я пересек грязный двор, стараясь не шлепать сапогами по лужам. Вот она, наша конюшня.

Тихонько заглянул.

В нос ударил густой, теплый дух: сено, лошадиный пот, навоз.

Гнедой стоял в углу, лениво пережевывая сено. А рядом, зарывшись в копну с головой, спали мои волки.

Васян раскинулся широко, как богатырь на печи. Рядом, свернувшись клубочками, сопели Шмыга и Спица. Мелкие жались к теплому боку Васяна, как щенки.

Живые.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает тугая пружина внутри. Спят. И пусть спят.

Будить не стал.

Теперь обратно.

В коридоре приюта я нос к носу столкнулся с Ипатычем.

— О, какие люди… — Он прищурился, глядя на меня поверх поленьев. — Какими судьбами?

— Дела, Ипатыч, дела, — уклончиво ответил я. — Слушай, есть у нас в хозяйстве доски лишние? И гвоздей жменя.

Старик остановился, сдвинул шапку на затылок.

— Доски? А на кой тебе?

— Да там, в кладовке, люк на чердак хлипкий. Заколотить его надо наглухо.

— Зачем это? — удивился старик. — А как лазить-то?

— А нечего там лазить, — жестко сказал я. — Сквозняк только гуляет, тепло выдувает. Да и пацаны повадились туда бегать. Нечего им там делать без спросу. Заколочу — спокойнее будет.

В этом была железная логика. Чердак теперь наш. Мне не нужно, чтобы кто-то сунул туда нос. Или чтобы мои оболтусы шастали в приют, когда им вздумается. Вход только один — с улицы, через черный ход.

— Хозяйственный ты парень, Сенька, — одобрительно крякнул Ипатыч. — Дело говоришь. Порядок должон быть. Поищу чего.

— Спасибо. — И я направился к кабинету директора. Нужно было убедиться, что там все тихо.

Постучал и, не дожидаясь ответа, чуть приоткрыл дверь.

Владимир Феофилактович сидел за столом, что-то чертил в воздухе пальцем. Рядом, на приставном стуле, сидел Костя.

— … ибо чистописание, Константин Дмитриевич, есть дисциплина ума! — вещал директор, сияя от энтузиазма. — Вот, посмотрите на эту «а». Хвостик должен быть изящным!

Костя кивал, старательно выводя что-то в прописи.

Я постоял секунду в дверях. Они меня даже не заметили, увлеченные процессом. Идиллия. Деликатно кашлянул, прерывая урок.

Владимир Феофилактович вздрогнул, перо в руке Кости дрогнуло, оставив кляксу.

— А, Арсений! — учитель поправил пенсне, возвращаясь из мира каллиграфии в суровую реальность. Взгляд у него сразу потух, плечи опустились. — Ты что-то хотел? Случилось что? Или… полиция?

— Типун вам на язык, Владимир Феофилактович. Тихо все. Разговор есть. Касательно пополнения.

Я вошел и плотно прикрыл за собой дверь.

— У нас еще четверо мелких, — сказал я сразу без обиняков. — Они сейчас отсыпаются. Оформить бы их надо. Официально. В воспитанники. В списки внести.

Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, снял пенсне и потер.

— Арсений… Голубчик. В какие списки? Мы сами тут на птичьих правах. Ты же знаешь. В кладовой — мышь повесилась. Куда ж еще четверых? Чем я их кормить буду? Своей совестью?

— Об этом не беспокойтесь, — жестко перебил я. — Я не нахлебников привел. Харч полностью на мне. Помогал и буду помогать!

Владимир Феофилактович вскинул на меня взгляд. В нем была смесь надежды и страха. Он догадывался, откуда деньги, но предпочитал не спрашивать. Потому что иначе пришлось бы закрыть приют и выгнать всех на улицу.

— С вас, Владимир Феофилактович, только крыша над головой, койка в спальне и… — я кивнул на замершего Костю, — наука. Чтоб не зверенышами росли. И чтоб бумага была, все чин по чину: воспитанники такие-то, приняты тогда-то.

Он помолчал, глядя на огонь в печи. Потом махнул рукой — обреченно, но решительно.

— Ладно. Коли вопрос пропитания решен… Веди. Пусть Дарья их в баню сперва, вшей выведет, а потом ко мне. Впишем в книгу. Не гонять же детей на мороз, когда приют и так — одно название…

— Спасибо, — коротко кивнул я. — Не пожалеете.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Арсений, — тихо окликнул меня Владимир Феофилактович.

Обернулся.

— Спасибо. Если бы не ты… Мы бы тут…

— Прорвемся, Владимир Феофилактович, — усмехнулся я, хотя на душе кошки скребли. — Главное — пишите. Красиво пишите. Чтоб комар носу не подточил.

На кухне жизнь, в отличие от кабинета директора, била ключом, хоть и била она по пустым желудкам. Тепло, пар, звон ложек.

Мои орлы уже устроились за длинным скобленым столом. Кот, забыв про контузию и бледность, соловьем заливался перед Дашкой. Она слушала, подперев щеку кулаком, и хихикала, хотя глаза оставались грустными. Упырь был прозаичнее: он молча, со скоростью молотилки, работал ложкой.

— Мир честной компании. — Я перешагнул порог.

Даша встрепенулась, схватилась за половник.

— Ой, Сеня! А я уж думала, не придешь. Садись, сейчас…

Она плеснула мне в миску варева. Я глянул в тарелку, и тоска взяла. Щи были сиротские в самом прямом смысле: мутная горячая жижа, в которой одиноко плавал прозрачный капустный лист да пара крупинок пшена. Ни жиринки, ни навара. К этому полагался ломоть хлеба.

— Прости, Сень, — тихо сказала Даша, видя мой взгляд. — Больше нет ничего. Утром последние крупы выгребла.

— Нормально, Дашутка. — Я подмигнул ей, быстро, по-армейски, закидывая в себя горячее. — Главное — горячо. А мясо мы добудем.

Вкуса почти не почувствовал, но желудок согрел.

— Доедайте, герои, — бросил я парням, отодвигая пустую миску.

Я уже хотел было скомандовать отбой, как из коридора донесся знакомый зычный голос.

— … Любезный мой Карл Иванович, ну кто так накладывает жгут? Вы же ему конечность омертвите раньше, чем гангрена начнется! Вы фельдшер или коновал с живодерни?

Я встрепенулся. Зембицкий! Доктор пришел. И, судя по ворчанию, он читал нотацию Блюму, а тот усердно сопел, оправдываясь.

— Кот, Упырь, за мной. В лазарет. Живо!

На кушетке кряхтел Сивый, которому Блюм менял повязку.

— Здравствуйте, Иван Казимирович. — Я шагнул вперед, оттесняя своих парней.

Подошел к нему вплотную. Блюм тактично отодвинулся к шкафчику с банками.