Центровой (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 48

Мозг лихорадочно искал выход. Тут в дверном проеме спальни выросла широкая фигура Васяна.

Гигант втолкнул в комнату перепуганную, растрепанную Глашу. Горничная, спотыкаясь, влетела в спальню и замерла, ошарашенно переводя взгляд с окровавленного тела Козыря на свою хозяйку, которая жалко тряслась под дулом моего револьвера.

В глазах пьющей, забитой прислуги мелькнул страх, но стоило ей посмотреть на размазанные слезы высокомерной марухи, как ужас внезапно сменился жгучей, темной радостью. Пролетарской ненавистью, копившейся месяцами.

— Тута оно, барин! В спальне! — вдруг хрипло, с надрывом выпалила Глаша, ткнув грязным пальцем в сторону любовницы авторитета. — Я вам все покажу! И эта сука тоже знает, где тайник! Врет она все, как дышит!

Маруха злобно, по-змеиному зашипела сквозь слезы, попытавшись дернуться в сторону горничной, но я жестко вдавил ее обратно в матрас.

— Что, змея, зенки-то свои вылупила⁈ — Глашу было уже не остановить, ее прорвало. Она уперла руки в бока, наслаждаясь моментом унижения мучительницы. — Как за волосья меня таскать да жалованья недоплачивать, обсчитывая на каждую копейку, — это пожалуйста! А как шпалер на тебя наставили, так сразу в рев⁈ У-у-у, падла. — И Глаша погрозила ей кулаком.

— Ближе к делу! — рыкнул я, слушая, как надрывается свисток на улице. — Где?

— Я третьего дня полы тутась мыла! — торопливо затараторила Глаша, указывая в угол спальни. — Видела, как стул у стены стоял, а на бархатной обивке след от грязного штиблета остался! В душник он лазил, ирод! Прям туда, стал быть, и спрятал!

Действительно, под самым потолком, в тени лепного карниза, чернела круглая вентиляционная отдушина — душник. Медная решетка прилегала к стене неплотно. Баба в тугом корсете и пышном платье туда при всем желании не залезет и не дотянется, а для рослого бандита встать на стул и сунуть руку в вентиляцию — секундное дело.

— Давай! — скомандовал я.

Коту не нужно было повторять дважды. Одним прыжком он взлетел на бархатный пуф, а с него — на высокий стул. Лезвие ножа блеснуло в полумраке, поддевая медную решетку. Та со скрипом поддалась и выпала прямо Коту в руки. Он сунул руку по локоть в черную пасть вентиляции, нащупал там что-то и, с натугой потянув за прочную бечевку, вытащил на свет увесистый, туго набитый кожаный мешок.

Маруха, увидев, как мешок с воровскими деньгами исчезает в руках Кота, вдруг забыла про страх. Жадность пересилила инстинкт самосохранения. Поняв, что ее безбедная жизнь только что уплыла в вентиляцию, она истошно, глухо замычала, начала извиваться змеей, пытаясь вырваться и вцепиться мне в лицо наманикюренными ногтями.

Стоявший рядом Васян даже не изменился в лице. Он просто шагнул ближе и без затей, коротко и тяжело, опустил свой пудовый кулак ей на затылок.

Удар прозвучал как шлепок сырого мяса о доску. Глаза женщины закатились, и она снова обмякла на окровавленных простынях, на этот раз глубоко и надолго.

— Хабар у нас, Сень! — выдохнул Кот, спрыгивая на пол и развязывая мешок.

Банк взят.

Подскочив к Коту, я спешно пошарил в мешке и, выудив смятую сторублевую ассигнацию, впихнул ее в трясущуюся ладонь опешившей горничной.

— Молчи, Глаша. И беги в свою деревню. Прямо сейчас, — бросил я.

Снизу, с парадной лестницы, уже доносились гулкие, тяжелые удары — это разбуженные пальбой соседи начали выламывать входные двери, в панике пытаясь вырваться наружу. Времени не осталось совсем. Конечно, вряд ли они толпой бросятся на нас, но кто-то сдуру мог заиграться в героя. А мне очень не хотелось стрелять в случайных свидетелей. К тому же у кого-то из жильцов вполне мог быть ствол.

— Пора уходить, — жестко сказал я, направляясь к выходу из спальни. — Живо на черную лестницу!

Мы выскочили из спальни, миновали темную гостиную и влетели на кухню. Шмыга стоял на прежнем месте, держа на мушке побелевшую, ни живую ни мертвую Матвеевну. Молочница забилась в угол между печью и мойкой, трясясь, как осиновый лист.

Я на ходу остановил Кота и вновь полез в мешок, не глядя выхватил пару хрустящих кредиток и сунул их прямо в вырез грязного платья опешившей женщины, к тем деньгам, что уже дал ей в подъезде.

— Слушай сюда, мать, — рубил я слова, впиваясь взглядом в ее перепуганные глаза. — Молчи. Забудешь нас, забудешь все, что видела. Все забыла от страха. Пискнешь легавым хоть слово — они эти деньги у тебя первым делом отберут. А потом еще и виноватой сделают.

Матвеевна охнула, прижимая руки к груди.

— Скажут, что ты наводчицей была! — безжалостно добил я. — Скажут, сама бандитам помогла дверь открыть и впустить. Пойдешь на каторгу гнить, а дети твои по миру пойдут. Усекла⁈

Молочница судорожно сглотнула и закивала так отчаянно, что платок сбился на затылок. Страх каторги и жадность к шальным деньгам — лучший замок на любые губы. Теперь она будет молчать до гробовой доски.

— Уходим! — скомандовал я парням.

Мы выскочили из квартиры на лестничную площадку, но у самого порога я резко, как вкопанный, затормозил, едва не сбив с ног бегущего следом Кота. Адреналин адреналином, но голова должна оставаться холодной.

— Стой! — рявкнул я, перекрывая нарастающий шум. — Ничего не забыли⁈

Кот, сжимающий в руках тяжелый кожаный мешок, затравленно оглянулся. Васян смачно выругался сквозь зубы.

Инструмент! В суматохе мы едва не оставили в коридоре квартиры холщовую сумку с фомкой, молотками и отмычками.

— Забирай, живо! — бросил я гиганту.

Васян метнулся обратно в полумрак прихожей и единым махом подхватил брошенную сумку.

— Бежим, быстро!

Мы ринулись вниз. В подъезде на черной лестнице стоял невообразимый, гулкий шум. Соседские массивные двери буквально содрогались от ударов изнутри — перепуганные выстрелами жильцы дергали медные ручки, колотили кулаками в полированное мореное дерево и истошно перекрикивались друг с другом, не понимая, что за неведомая сила заперла их снаружи.

Мы слаженной стаей вывалились из подъезда на брусчатку Малой Итальянской улицы, намереваясь рвануть в сторону проулка, где нас ждал Спица с телегой.

Но путь был отрезан.

Наперерез нам, тяжело топая сапогами и придерживая левой рукой ножны, уже бежал запыхавшийся городовой. Обычный уличный патрульный, отреагировавший на истеричный свист дворника, а может, его сюда от парадного и отправили, проверить. Лицо его было красным от бега.

Увидев пятерых крепких парней, вывалившихся из богатого дома с замотанными платками лицами и мешками в руках, городовой все мгновенно понял. С громким металлическим лязгом он на ходу выхватил из ножен тяжелую полицейскую шашку, намереваясь то ли рубить нас на месте, то ли преградить путь до подхода подмоги. Огнестрельного оружия в его руках не было — далеко не все патрульные носили револьверы.

Время замедлилось, растягиваясь в тягучую струну.

Убить при исполнении городового — это значит поднять на уши весь уголовный сыск столицы и бросить вызов самой империи. Нам не нужна была кровь этого несчастного духа. Нам нужно было показать зубы и уйти.

Все эти мысли хороводом промелькнули в моей голове, когда я стремительно вскинул свой «Смит-Вессон» и, не целясь, нажал на спуск.

БАХ!

Всадил тяжелую пулю прямо в булыжную мостовую, ровно в дюйме от начищенного сапога будочника.

Осколки свинца и брусчатки брызнули во все стороны. Острое каменное крошево с силой секануло городового по ногам.

Полисмен споткнулся, инстинктивно отшатываясь от фонтана каменных брызг. В его глазах отразился ужас.

— Ложись наземь ничком, идиот! — рявкнул я звериным, не терпящим никаких возражений голосом. Голосом человека, который прямо сейчас решит: жить этому парню в серой шинели или умереть.

Городовой замешкался, шашка в его руке дрогнула и опустилась. Служивый лихорадочно пытался сообразить, что делать дальше, и спустя пару критических секунд наконец принял верное решение: бросил клинок, зазвеневший на камне мостовой, и торопливо опустился лицом вниз.