Центровой (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 44

Через минуту на чердаке появился Грачик, тяжело дышал после подъема и прижимая к груди пухлый, перевязанный бечевкой бумажный сверток. Но слова приветствия так и застряли у него в горле. Он замер у порога, разинув рот и во все глаза оглядывая наши владения.

Его можно было понять. Был пыльный и пустой чердак, а теперь тут гудели жаркие печи, пахло сухим деревом и соломой, щели были надежно замазаны глиной.

— Ну ни-и-ичего себе вы тут устроились… — только и смог выдохнуть Грачик, стягивая засаленную кепку. — Прямо хоромы! Теплынь какая!

— Проходи, — усмехнулся я. — Что, заказ наш принес?

Грачик встрепенулся, торопливо подошел ко мне и передал в руки сверток.

— Все как договаривались, Сень! Ровно сто пятьдесят листов. Шрифт прямой, бумага плотная, солидная, с водяными знаками.

Разрезав бечевку, я развернул плотную оберточную бумагу. Внутри ровной стопкой лежали типовые письма благотворителям.

Взял верхний лист, вчитался. Напечатано было идеально — ровные, черные буквы без помарок, вензеля по углам. Выглядело дорого и респектабельно. Такое и великому князю можно отсылать. Никто и не подумает, что это крик о помощи из нищего приюта.

— Отличная работа, Грачик. Уважил. — Я искренне похлопал парня по плечу. И, глядя на его худую, перепачканную типографской краской шею, снова предложил: — Слушай, бросай ты эту свою каторгу. Хозяин из тебя все соки выжмет за копейки. Переходи к нам. Сам видишь, мы не бедствуем. Дело есть, крыша над головой теплая. Своих не обижаем.

Грачик замялся. Он тоскливо посмотрел на гудящую печку, перевел взгляд на Васяна, который методично стесывал топором очередную доску. И нервно сглотнул.

— Не, Сеня… Спасибо за доброту. Но я уж лучше при своем ремесле останусь. Мастер хоть и дерется, да профессия верная. Я к такому… — он неопределенно махнул рукой, — не приучен.

— Дело хозяйское. Силой не тяну, — не стал я настаивать. Каждому свое. Не дозрел он еще, видать. Прихватив тяжелую стопку писем, я проводил Грачика по лестнице, а сам направился в приют к воспитателю.

Владимир Феофилактович сидел за столом и тянул из кружки дымящийся чай.

— Готово, Владимир Феофилактович. — С этими словами я с легким стуком опустил стопку свежеотпечатанных писем прямо на стол.

Директор вздрогнул, поправил пенсне и осторожно взял верхний лист. Близорукими глазами пробежался по ровным типографским строчкам. Лицо просветлело.

— Помилуйте, Арсений… Какое качество! — искренне восхитился он, поглаживая плотную бумагу. — Выглядит в высшей степени солидно. Будто из канцелярии самого градоначальника! Но… — Он тут же осекся, и радость на его лице сменилась привычной чиновничьей озабоченностью. — Но как же мы это отправим? Письма такого толка не посылают в открытом виде. Нужны плотные конверты. И марки. Сто пятьдесят марок, Арсений! Дорого выйдет…

— С деньгами сейчас действительно негусто, — спокойно согласился я, присаживаясь на стул напротив. — Значит, будем минимизировать издержки. Покупать конверты мы не станем. Возьмите недорогую бумагу, клей и посадите за работу младших девочек. Пусть вырезают и клеят конверты сами. Заодно и полезный урок рукоделия будет.

Владимир Феофилактович удивленно моргнул, переваривая эту простую мысль, но затем медленно кивнул:

— А ведь и правда… Это решительно ничего не будет нам стоить. Но почтовые сборы? Без марок никак не обойтись!

— То, что по Питеру, разнесем сами, — отрезал я.

— По Питеру-то мы разнесем, это понятно-с. — Директор сокрушенно вздохнул и потянулся к своему списку адресатов. — Да только многие благотворители из нашего перечня нынче в городе не живут! Кто в родовых имениях время проводит, кто в Царском Селе… А кто и того дальше. Туда мальчишек пешком не отправишь!

Я побарабанил пальцами по столу, прикидывая варианты.

— Ладно. Туда, где пешком не достать, пошлем по почте. — Я сунул руку в карман и вытащил несколько смятых ассигнаций. Отсчитал три рубля и бросил на стол. — Вот. Хватит на марки для загородных. Но заниматься этим будете вы. Берите Костю, сажайте его за чистописание — пусть выводит адреса на конвертах каллиграфическим почерком, чтобы у получателей глаз радовался, а там клейте марки и отправляйте уже!

Оставив директора наедине с кипой писем и организационными хлопотами, я вышел из кабинета. Моя совесть перед приютом на сегодня была чиста.

Остаток дня пролетел в заботах. Мы успели принести на чердак старые матрасы, что я вырвал с боем у Ипатыча. Зашел к Варе, взял у нее несколько обрезков ситцевой ткани — из них мы сделаем платки на лица. Та выдала их безропотно, не спросив зачем.

За слуховыми окнами чердака стремительно густели ранние петербургские сумерки. Снизу из приюта доносился привычный, умиротворяющий гул жизни: бряцанье посуды на кухне, где Даша варила на ужин щедро заправленные мясом щи, топот детских ног по скрипучим половицам и монотонный бубнеж Кости, выводящего каллиграфические адреса на конвертах.

Наступила ночь. Я лежал на жестком тюфяке, закинув руки за голову, и смотрел в невидимый во мраке потолок. Сон не шел. Внутри, под ложечкой, ворочался знакомый, липкий холодок. Волновался! И не собирался врать самому себе.

Справа от меня громко, со свистом вздохнул Васян. Чуть поодаль прерывисто и тяжело дышал Кот. Пацаны тоже не спали. Одно дело защищаться, когда на тебя прут с ножом, и совсем другое — самим прийти к врагу в дом в роли палачей.

Перед глазами невольно всплыли картины из моей прошлой жизни. Лихие девяностые. Разборки, стрелки, первые серьезные дела, когда от запаха крови мутило, а руки потом тряслись так, что невозможно было прикурить сигарету. Тот же самый ледяной ком в животе.

Но я помнил и другое. Главный, безжалостный закон улиц в любые времена: если не ты, то тебя. Иначе Козырь нас просто сожрет. Раздавит, как клопов, вместе с приютом, детьми и всем, что мы успели здесь построить. Либо мы вырежем опухоль, либо она убьет нас. Третьего не дано.

Закрыв глаза, я в сотый раз прокручивая в голове последовательность наших действий. Доводя план до абсолютного автоматизма, чтобы завтра не пришлось тратить драгоценные секунды на раздумья.

Плохо, что Рябой не знал точно, где именно устроен воровской схрон, он про сундук говорил, но правда ли это? Или все-таки спрятан. Дом богатый, квартира наверняка огромная, комнат на пять–шесть. У нас не будет времени отрывать плинтуса и простукивать каждую стену. Как только прозвучат выстрелы или крики, счет пойдет на минуты.

Вывод напрашивался сам собой, жесткий и не оставляющий места для сантиментов. Нам придется заставить их говорить. Если Козыря надо кончать сразу, чтобы не словить от него пулю, значит, говорить будет его девка. Быстро, четко и по делу.

Наступили предрассветные часы. Темнота на чердаке казалась осязаемой и давила на плечи. Я понял, что уснуть так и не смогу.

Откинув старое одеяло, бесшумно поднялся. Нащупал в темноте керосиновую лампу, чиркнул спичкой и выкрутил фитиль на самый минимум. Тусклый, желтоватый свет едва разогнал мрак, выхватив из теней напряженные лица парней. Они не спали. Ждали.

— Подъем, — тихо скомандовал я. — Пора.

В полутьме чердака повисла сосредоточенная, звенящая тишина, прерываемая лишь металлическим лязгом. Оружие требовало уважения.

Взял в руки «Смит-Вессон» — тот самый трофей, снятый с Фиксы. Вороненая сталь тускло и маслянисто блеснула в свете лампы. Металл холодил ладонь, успокаивая нервы. Откинув барабан, я принялся лично, подушечками пальцев, проверять каждый толстый патрон, прежде чем с глухим щелчком вогнать его в камору. Тяжесть заряженного барабана приятно оттягивала руку.

Рядом, привалившись спиной к теплому боку печи, Упырь методично, с тихим сухим шорохом правил лезвие ножа о точильный камень. Кот, сжав губы в тонкую линию, раз за разом прокручивал барабан своего «Шамело-Дельвиня». Сухие, хищные щелчки взводимого механизма звучали как отсчет времени до нашего прыжка.

— Собираем инструмент. — Я кивнул на пустую холщовую сумку.