Центровой (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 10

Околоточный щелкнул крышкой, встал, не спеша закурил от газового рожка.

— Вчера у наплавного моста городовые подарок выловили. Труп. Раздулся, конечно, пока плавал, но его опознали. Фикса это твой.

У Козыря перехватило дыхание. Фикса…

— Точно… Фикса? — Голос пахана дрогнул.

— В упор застрелен. Прямо в грудину. И, судя по всему, он там не один плавал. Река — она правду всегда выплевывает. Так что, ежели ты еще кого недосчитался, ищи на дне.

Антипыч выпустил струю дыма в потолок.

— Я, зная, что Фикса — твой человек, пришел рассказать. Чтоб ты, значит, в курсах был и зря не искал.

Козырь сидел, словно громом пораженный. Значит, не загуляли. Значит, их кончили. Всех! Трех человек, надежных, тертых, со шпалерами! И концы в воду — в буквальном смысле.

— Найди их, Антипыч. — Козырь подался вперед, глаза его налились кровью. — Найди, кто это сделал. Кто такие — бес знает. Но мои люди видели, как эти гастролеры мелких шкетов привечали. Тех самых, что у Морского собора, у Николы, милостыню клянчат. Шпана эта под ними ходит. Через сопливых этих можно на убийц выйти.

Околоточный прищурился, стряхнул пепел в тарелку с бужениной.

— Искать душегубов — дело хлопотное, Иван. Опять же, район не мой. Дорого это будет.

Козырь молча полез во внутренний карман жилета. Достал пачку ассигнаций, даже не пересчитывая, бросил на стол.

— Здесь задаток. Остальное — когда имена назовешь. Или когда приведешь их.

Никифор Антипыч накрыл деньги широкой ладонью. Купюры исчезли в мгновение ока.

— Добро. Потрясу я твоих нищих у собора. Жди вестей.

Полицейский встал, поправил портупею и вышел, оставив после себя запах казенного сукна и дорогих папирос.

Как только дверь за ним закрылась, из полумрака угла, где до этого сидели тихо, как мыши, выдвинулись остальные — Удав, Кувырла, Зекс и Добрый. Оставшаяся верхушка банды.

Лица у всех были серые. Новость о смерти Фиксы ударила по ним сильнее обуха.

— Слышали? — Козырь обвел их тяжелым взглядом.

— Слышали, Иван Дмитрич… — прохрипел Удав, нервно теребя рукав. — Дела… Если Фиксу завалили, да так чисто… Чую я — это волки лютые!

— Затаиться надо, Козырь, — подал голос Кувырла, — здоровый, но всегда до трусости осторожный. — Не ровен час, и за нами придут. Какие-то лихие ребята орудуют, стреляют сразу. Надо поберечься.

— Верно, — поддержал Зекс. — Смутное время. Залечь надо, пока серый барин[1] не прочухает, кто они и откедова.

Козырь помолчал, раздумывая. Внутри клокотала ярость, требовавшая немедленной мести, но разум подсказывал: народ прав. Да еще и этот Пришлый, а вдруг за ним стоит кто? А он так, утка.

— Ладно. — Козырь резко встал, опрокинув стул. — В «Лондон» пока ни ногой. И на малину нашу не суйтесь.

Он надел кепку, надвинув козырек на глаза.

— Я у бабы своей пересижу. Там тихо, никто не знает. А вы — по норам. И слушать. Слушать землю, пока Антипыч нам след не даст. Как узнаем, кто Фиксу кончил, — кровью умоются.

Глава 4

Обратный путь шли глухими дворами, проходными арками, петляли по переулкам.

На углу Можайской нас чуть не накрыли. Из тумана вынырнула компания — трое молодых господ в дорогих пальто нараспашку. Пьяные в дым, они горланили какую-то опереточную арию, размахивая тростями.

— Эй, мужичье! — гаркнул один, едва не налетев на морду нашего мерина. — А ну, посторонись! Дорогу благородному собранию!

Васян инстинктивно сжал кулаки, но я шикнул на него. Мы прижались к стене, опустив головы. Мерин, умница, даже ухом не повел, только покосился на крикунов глазом.

— Оставь их, Пьер! — захохотал второй, увлекая приятеля за локоть. — Это ж золотари, поди! Испачкаешься — вовек не отмоешься!

Они прошли мимо, обдав нас запахом коньяка и французских духов, и растворились в тумане, продолжая орать куплеты.

— Пронесло, — выдохнул Упырь.

Дальше шли еще тише. Дважды мы замирали в подворотнях, пережидая конные разъезды. Цокот копыт патрульных лошадей по брусчатке, но они проезжали мимо, не замечая притаившуюся в тени телегу. Бог воровской удачи сегодня явно сидел у нас на облучке.

К воротам приюта подобрались уже когда серая муть на востоке начала разбавлять чернильную темноту.

Спица перепрыгнул забор и открыл ворота, и мы въехали во двор приюта, и Спица закрыл ворота, но тут открылась дверь в приют. Заставив всех напрячься.

В щели показалась всклокоченная голова Ипатыча. В руке он сжимал топор. Увидев нашу живописную процессию и телегу, замотанную тряпками, он чуть топор не уронил.

— Свят-свят… Вы откуда такие красивые? Я уж думал, лихие люди лезут, хотел всех будить…

— Свои, Ипатыч, свои. — Не шуми.

И мы сразу направилась к каретному сараю. Загнали телегу в самый угол, подальше от чужих глаз.

— Разгружать будем? — спросил Кот, потирая спину. — В подвал или на чердак потащим?

Я глянул на парней. Васян шатался от усталости, Упырь был бледен как смерть, да и сам я чувствовал, что ноги держат с трудом. В подвал тащить — не резон, там ткань может заплесневеть. А на чердак, на самую верхотуру переть все это желания не было, как и шуметь.

— Нет, — махнул я рукой. — Здесь пусть. Сарай крепкий, чужие сюда не ходят. Мерина распрягай, стекляшки вон в сено закопайте от греха, а сукно пусть в телеге лежит, рогожей прикрытое. Утром разберемся.

Мы быстро раскидали солому, пряча ящики поглубже в сено.

Ипатыч стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу и с подозрением глядя на наши манипуляции.

— Ты бы хоть сказал, чего привезли-то? Опять ворованное? Владимир Феофилактович ведь спросит…

Я подошел к нему и, порывшись в кармане, достал тяжелый, еще теплый от рук глуховский замок, который мы сняли с сорок шестого склада.

— Меньше знаешь — крепче спишь. А вот это тебе подарок.

И вложил замок в его узловатую ладонь.

— На черный ход повесь. А то там щеколда.

Ипатыч поднес замок к глазам, уважительно цокнул языком.

— Ну, спасибо, удружил… Ладно. Пойду я, досыпать.

Когда старик ушел, я повернулся к своим.

— Всё, братва. Отбой. Валитесь здесь, в сене.

И сам упал в сено рядом с Васяном. Сон накатывал тяжелой волной, но мысли все еще ворочались в голове.

«Утеплять надо чердак, — пронеслось в затухающем сознании. — И печки. Буржуйки ставить надо. Трубы в дымоход выводить… Завтра… Все завтра…»

И темнота наконец накрыла меня.

Проснулся я от того, что луч солнца, пробившийся сквозь щель в воротах сарая, нагло светил мне прямо в глаз. В воздухе плясала золотая пыль. Вокруг, зарывшись в сено, храпела моя гвардия. Васян присвистывал, Упырь чмокал губами во сне, Кот спал, натянув кепку на нос.

Осторожно, стараясь не зашуршать соломой, я выбрался из нашего лежбища. Отряхнулся, вытащил из волос травинки и вышел во двор. Утро было ясное, морозное, воздух звенел.

Первым делом я направился в учебные классы к швеям.

Еще с порога услышал характерный стрекот.

Так-так-так-так… И голос Вари, строгий, но звонкий: — Ульяна, ну куда ты гонишь? Это тебе Зингер, а не тройка почтовая! Опять нитку рвешь?

Я тихо приоткрыл дверь. Картина маслом: светлая комната, за столами сидят старшие девочки — Ульяна и Вера. Ульяна, высунув от усердия кончик языка, а Вера с завистью смотрит. Варя ходит между ними, руки в боки, как заправская приказчица.

— Плавно надо на педаль давить, — наставляла она, поправляя ткань под лапкой. — Чувствовать механизм надо! Это тебе не прялка деревенская, тут техника деликатная. Рванешь — и игла вдребезги, и шов кривой.

Зрелище меня позабавило. Давно ли наша несостоявшаяся маршан-де-мод боялась даже подойти к Зингеру? А нынче, вон как, распоряжается!

— Командуешь? — усмехнулся я, привалившись к косяку. — Ну-ну. Строга ты, Варвара.

Девчонки прыснули, Варя обернулась, поправила выбившуюся прядь и фыркнула, хотя глаза улыбались.