Дело собаки Баскервилей - Байяр Пьер - Страница 18

Я думаю, вряд ли возможно разгадать то, что творится в глубинах повести и при этом ускользнуло от внимания критиков, иногда чересчур полагающихся на разум, пока мы не разберемся в напряженных отношениях, которые сложились у автора с его персонажами. Прежде всего, речь идет о главном из них — Шерлоке Холмсе. На этих отношениях лежит отпечаток абсурда, и это так сильно повлияло на всю интригу повести, что, кажется, текст местами непонятен самому автору: иногда он будто теряет контроль над происходящим и созданные им герои действуют, как им самим вздумается.

Действительно, опасно недооценивать связи между автором и его персонажами, ведь иногда эти связи становятся столь крепкими, что поневоле задумаешься, не наделены ли персонажи, подобно нам самим, некой формой реального существования. Так вот, это рассуждение о возможности внелитературного существования литературных персонажей особенно актуально в приложении к Шерлоку Холмсу, который, в силу своей грандиозной известности, может служить образчиком того, как сложно иногда отделить реальных людей от выдуманных героев. Порой эта нераздельность образов приводит даже к трагедиям.

Сама мысль о том, что трудно провести границу между реальными личностями и воображаемыми персонажами, — очень древняя. Тома Павель в книге «Вселенная вымысла»[22] прослеживает историю философских школ, которые, начиная с Античности, рассуждали о различиях, отделяющих мир реальности от мира вымышленного, и о возможности перехода из одного в другой.

Комментируя отрывок из «Записок Пиквикского клуба», Павель замечает, что, хотя читатель точно знает, что никакого мистера Пиквика не существует, тем не менее, когда мы знакомимся с посвященными ему текстами, нас охватывает всепобеждающее чувство реальности происходящего:

С этим чувством реальности, которое во многих отношениях тревожит нас своей странностью, сталкивается любой, кто пытается определить действительный статус литературных персонажей. Ведь именно в этом статусе и есть суть проблемы. Персонажи не обитают в нашем мире, но, бесспорно, занимают в нем определенную нишу, охарактеризовать которую не так уж просто.

Примечательно, что в работе Павеля, где он, собственно, и перечисляет различные теоретически возможные взгляды на эту проблему, Шерлоку Холмсу отведен особый статус: его приводят в качестве примера сразу несколько авторов, которые задаются вопросом о реальности вымышленных персонажей. Так, Крипке пишет, что Шерлока Холмса не существует, но замечает, что «при другом положении вещей он вполне мог бы существовать». Хаувелл менее оптимистичен: он говорит, что, поскольку Шерлок Холмс изображает круг квадратным, его вселенная не принадлежит к числу возможных. А Павель постулирует, что «наверняка где-то существует мир, в котором Шерлок Холмс, ведущий себя в точности так же, как персонаж Конан Дойла, втайне восхищался бы женским полом».

Дело в том, что, хотя другие персонажи тоже могли бы выполнить эту символическую функцию — например, имена Гамлета или Анны Карениной встречаются в работе Павеля многократно, — известность Шерлока Холмса такова, что он просто неизбежно оказывается наделен некоторой реальностью, а это приводит к стиранию границ. Его реальность сама дала о себе знать и вызвала, как мы увидим, коллективную травму, когда Конан Дойл попытался уничтожить своего персонажа, не учитывая того, что немало читателей воспринимали этого героя не просто как вымысел и его устранение, таким образом, оказалось сродни убийству.

Существуют два противоположных взгляда на то, как устроена граница между миром реальности и миром вымысла. Эти позиции отличаются множеством промежуточных деталей.

Приверженцев одной из этих полярных точек зрения Тома Павель называет «сегрегационистами»: «Некоторые теоретики воспринимают эти отношения в таком ключе, который я буду называть сегрегационизмом: они рассматривают содержимое художественных текстов исключительно как плод воображения, не имеющий никакого отношения к истине».

Сторонники такой точки зрения считают, что между двумя мирами имеется непреодолимая граница, и это ограничивает права литературных персонажей. Для убежденных сегрегационистов высказывания, касающиеся литературных героев, — лишь слова, они не могут быть достоверными, поскольку субъекты, которые ими характеризуются, не существуют.

Павель показывает, как сегрегационизм развивался в XX веке и постепенно смягчался, хотя, по сути, он так и остается нетерпимым к существам, порожденным воображением. По словам таких классиков сегрегационизма, как, например, Бертран Рассел: «Поскольку вне мира реальности нет универсума дискурса, существованием <…> могут быть наделены только создания, живущие в реальной Вселенной». Но Рассел не ограничивается тем, что отказывает им в праве на существование: он не признает также, что могут быть истинными какие бы то ни было утверждения, которые касаются персонажей.

Некоторые сегрегационисты мыслят шире и рассматривают каждую конкретную речевую ситуацию, а не отрицают достоверности всех высказываний, характеризующих вымышленных персонажей. Так, фраза вроде «Король Франции мудр» будет либо сочтена бессмыслицей, либо рассмотрена в градациях истинного и ложного, в зависимости от обстоятельств, в которых она произнесена, и в первую очередь от политического режима, который в данный момент действует в стране. Но сегрегационисты действуют намного более осторожно, когда выносят суждение об истинности высказываний, касающихся персонажей с территории литературы, — а с Шерлоком Холмсом дело обстоит именно так.

Соглашаясь все же учитывать тот факт, что при оценке истинности высказывания необходимо иметь в виду условия, в которых оно сформулировано, сегрегационисты открывают ворота, куда и устремляются другие теоретики, определяющие достоверность не столь жестко и благожелательнее настроенные к альтернативным мирам и населяющим их созданиям.

И действительно, есть исследователи, не так рьяно настаивающие на изоляции вымышленных миров, — Павель называет их «интеграционистами»: «Их противников отличает бо́льшая терпимость, можно даже сказать, интеграционизм: они считают, что не существует онтологических различий между художественной литературой и нехудожественными описаниями нашей Вселенной».

Итак, интеграционисты, которые тоже представляют собой группу, составленную из исследователей с различными взглядами, готовы признать за литературными персонажами некоторую степень реальности («По их мнению, утверждать, что существует мистер Пиквик, ничуть не глупее, чем постулировать существование Солнца или государства Англии в 1827 году») и считают возможным судить об истинности относящихся к ним высказываний, не объявляя их бессмыслицей.

Итак, они приписывают художественным произведениям такой же статус, как и текстам, где нет вымысла, и не считают, что последние обладают большей достоверностью. Они считают, что любые высказывания подчиняются единым правилам, и тем самым как бы отменяют границы между художественной литературой и другими речевыми жанрами.

Самого же Павеля, по-видимому, можно отнести к исследователям с наиболее толерантными взглядами — ведь он замечает, подхватывая, между прочим, идею Джона Серля, что функциональный характер текста может меняться в зависимости от обстоятельств и что «многие тексты прочитываются то как серьезные, то как фантастические», с учетом контекста, в котором читатель с ними познакомился. Вымысел, фантастика, художественная литература — это, по сути, одна из форм языковой игры.