Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП) - Райан Холли - Страница 98

Джеймс обрамляет мою вторую ногу. Его член следующим упирается в меня, — толстый и настойчивый, проскальзывает в тесный жар с мокрым, непристойным хлюпаньем. Я выгибаюсь, крик вырывается из горла, когда все трое заполняют меня, тень, плоть и огонь, растягивая до предела, каждый сантиметр — вторжение, похожее на экстаз.

Давление ошеломляет, их ритмы сливаются в одно безжалостное движение вперёд и назад, их члены трутся друг о друга внутри меня, трение нарастает до лихорадочного пика, от которого нервы кричат от удовольствия.

Они трахают меня так, навалившись сверху, тела вдавливают меня в пропитанную кровью землю. Эдди хрипло стонет с каждым толчком, его рука прижимает моё плечо вниз, пот и кровь смешиваются на коже. Угли Джеймса вспыхивают ярче, бёдра двигаются с яростью, одна рука опускается, чтобы сжать мой сосок так сильно, что выступает капля крови.

Шёпот Папочки наполняет воздух, вибрации гудят через его член и уходят в самую глубину меня.

— Моя, связанная во тьме.

Холодный огонь расползается, леденя мои вены, пока жар их оттаивает, удовольствие сворачивается туже, острее, пока я не становлюсь одним только ощущением. Заполненная, присвоенная и пожираемая.

Я — трон из плоти для трёх моих Королей.

Единственная лампочка раскачивается надо мной, отбрасывая вытянутые тени, которые пляшут, как призраки. За смятой, безглазой оболочкой Алого Палача моя собственная тень вздымается огромной, спроецированная на потрескавшийся бетон. Это я, безошибочно я, распластанная и насаженная, но увенчанная короной. Зубчатый венец из костей покоится на моей теневой голове, бедренные кости и рёбра сплетены в шипы, черепа ухмыляются на концах, как драгоценные камни.

Наша тёмная коронация, вырезанная светом и пустотой. Королева сломанных, освежёванных, пожранных. От этого зрелища меня пробирает дрожь, киска пульсирует вокруг трёх членов, погребённых внутри, словно корона требует этой дани.

Эдди рычит глубже, его толчки становятся карающими, он вбивается в тесную глубину, где тень Папочки подстраивается, холодные отростки расходятся, как жидкая ночь. Джеймс смеётся, низко и порочно, и впивается зубами в мой сосок, выкручивая, пока боль не расцветает огнём и не несётся прямо в самую мою глубину.

Теневые клочья завиваются вокруг нас всех, связывая паутиной тьмы. Шёпот Папочки превращается в стоны, которые вибрируют в каждом моём сантиметре. Давление нарастает до сокрушительного, моё тело становится сосудом для них, толкая меня к бездне, где удовольствие и сила сливаются во что-то вечное.

Я распадаюсь, глядя на эту увенчанную костяной короной тень, кричу, когда оргазм разрывает меня, стенки сжимаются вокруг тройной наполненности, безжалостно выжимая их. Первым изливается Эдди, горячие струи заливают хаос внутри, следом Джеймс с рычащей разрядкой, его сперма смешивается в скользком жаре. Папочка не кончает жидкостью; он накатывает, чёрная волна сущности, заполняющая каждую щель, связывающая нас крепче, пока зрение не выбеливает.

Корона на стене, кажется, пульсирует в такт моему бешеному сердцу. Я кончаю бесконечно, накатывающими, сокрушительными волнами, у которых нет ни начала, ни конца. Моё тело не принадлежит мне. Оно их. Оно — оружие, алтарь, дом.

Когда я наконец возвращаюсь обратно, мы лежим кучей конечностей и теней, опустошённые и освящённые, а подвал стал нашим тронным залом крови и костей.

Никто не торопится выйти из меня или отстраниться, и меня это вполне устраивает. Я, развалина на полу подвала, покрытая кровью, по̀том и семенем.

В конце концов они всё же выходят, но далеко не отходят. Мои мужчины окружают меня. Джеймс ложится рядом, притягивая к жару своего тела. Эдди устраивается с другой стороны, его рука перекинута через мою талию. А присутствие Папочки — одеяло из теней, укрывающее нас всех.

В тишине, которую нарушает только наше рваное дыхание, я смотрю на пустую оболочку Алого Палача в нескольких метрах от нас. Он хотел увидеть правду под слоями.

А правда под ними вот она: Королева в объятиях своих Монстров, — насыщенная, могущественная и совершенно, пугающе настоящая.

ГЛАВА 14

СЕРА

На следующий день я возвращаюсь на работу в «Gas N' Go». Мне очень жаль, что я не могу повысить зарплату своим сотрудникам, потому что все они подхватили дело, пока меня не было больше недели.

Эдди сказал им, что я была «очень больна», что, наверное, так и было.

— Ты выглядишь даже лучше, чем до ухода, — сказала мне Моника, новенькая и мать-одиночка.

Так что… полагаю, мне стоит почаще оказываться похищенной, измученной, на грани смерти, а потом купаться в крови серийного убийцы?

В общем, вместо повышения зарплаты я купила всем своим сотрудникам лотерейные билеты в знак благодарности, а Монике купила ещё пять дополнительных. Эй, все мы на что-то ставим.

Когда она это сказала, я поняла, что чувствую себялучше. Я даже не беру в расчёт то, что пережила встречу с серийным убийцей. Теперь я чувствовала себя… сильнее, способнее, более… более… Будто моя кожа сидит иначе. Будто ярость и тени наконец кристаллизовались в скелет, который я могу носить снаружи.

Эдди проследил, чтобы они выбросили до последней все отравленные банки «Monster» в мусорный контейнер. Он нашёл тот же след горького миндаля во всех, — целое святилище медленного убийства, терпеливо ждущее своего часа. Недопитая банка Риверы была всего лишь первым актом.

Я говорю о том, что отдельные банки этой дряни были отравлены, и это должно было происходить несколько дней, потому что я или Ривера заметили бы мужика с иглой, впрыскивающего какую-то хрень.

Верно?

Я представляю банки, выстроенные в ряд, маленьких серебряных солдатиков смерти. Он был таким, блядь, терпеливым. Куратором финалов.

Он был здесь. Здесь. Вмоих владениях, точно так же, как был в моей собственной машине. Сколько раз он заходил? Сколько раз я пробивала ему покупки и сразу после этого забывала, потому что его лицо, само его существование, казались такими обычными?

Мне должно быть легче. Этот ублюдок мёртв, но мои лёгкие всё равно словно не могут втянуть полный вдох. Винсент всё ещё где-то там. И он знает обо мне всё с такой интимной точностью, что клиническая одержимость Аллена Уэбба кажется мимолётным взглядом.

Тёплая рука скользит по моему бедру, под край поло «Gas N' Go». Я сдерживаю стон.

Джеймс, сплошной жар, сидит на корточках за стойкой, где его никто не видит, проскользнув внутрь через десять минут после начала моей смены. Он прижимается ртом к моему голому животу, его зубы задевают кожу.

— Соскучился по тебе, Молитва. Твоё королевство выглядит опрятно.

Его пальцы цепляются за пояс моих хаки и простого хлопкового белья. Под его прикосновением меня пробирает дрожь.

Колокольчик звякает. Пожилой мужчина в кепке дальнобойщика неторопливо бредёт к холодильнику с пивом. Джеймс стягивает ткань вниз, ровно настолько, насколько нужно. Прохладный, затхлый воздух заправки целует мою разгорячённую кожу, а следом — сокрушительный, влажный жар его рта.

Он начинает с намерением. Длинный, плоский мазок языка, от которого мои колени каменеют. Я упираюсь руками в стойку, кончики пальцев вдавливаются в дешёвый ламинат.

Покупатель изучает ценники на «Bud Light», человек, столкнувшийся с великой философской дилеммой своего вечера. В нескольких шагах от него меня пожирают заживо, и я растворяюсь в чистом ощущении.

Язык Джеймса проникает глубже, — порочное, знающее вторжение. Его щетина скребёт нежную кожу внутренней стороны моих бёдер, восхитительное трение на грани боли. Он тихо стонет, и вибрация летит прямо в мой центр, живой провод удовольствия. Я прикусываю нижнюю губу так сильно, что чувствую вкус меди.

Мужчина подходит к кассе и плюхает на стойку упаковку из шести банок.

Я пробиваю покупку, мой голос чудом остаётся ровным.

— Это всё?

Именно этот момент Джеймс выбирает, чтобы сильно втянуть именно ту точку, где мои нервы уже кричат. Зрение мутнеет по краям. От пояса и выше я воплощение самообладания, от пояса и ниже — катастрофа. Я неловко перебираю купюры, костяшки пальцев белеют там, где я вцепилась в стойку.