Мятежник. Дилогия (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 97

Рыбак скользнул внутрь грота, вышел, поставил зажжённый фонарь на камень. Так, чтобы его было видно с моря, но не с берега. Через несколько минут тусклый огонёк блеснул где‑то далеко в темноте.

– Ждут, получается, не ушли ещё, – пробормотал наш проводник. – Пожалуйте, мистер Джексон.

Подлодок в темноте видно не было, но крохотный огонёк покачивался на волнах, и мы с Коллинзом вытащили лодку на воду. Будь это британской многоходовкой, нас бы давно уже взяли.

Мы поплыли вдвоём с Коллинзом, остальные остались на берегу, прикрывать. Обманчиво спокойное море на самом деле оказалось довольно бурным, и мне пришлось налечь на вёсла изо всех сил, чтобы нас не относило обратно к берегу. Мик и вовсе позеленел, хватаясь за борта утлой лодчонки. Мы плыли на огонёк, точно мотыльки на пламя, и вскоре стало можно различить тёмные силуэты немецких подводных лодок. Снова две, в надводном положении, в некотором отдалении друг от друга.

– Hey! Wer ist das im boot? – тихо окликнули нас.

– О’Хара, –ответил я.

– Sie können festmachen, – ответили с подлодки.

Я воспринял это как разрешение, чисто по интонации, потому что слов я не понял.Подобрался поближе, со второго раза поймал брошенный конец верёвки. Деревянный борт лодки мягко ткнулся в стальную обшивку, прижался, словно поросёнок к свиноматке. В этот раз мы оба поднялись на борт,оставаться в лодке Мик наотрез отказался, и мы по очереди спустились в тёмную утробу немецкой подлодки, где было душно и тесно, а желтый тусклый свет электрических ламп бил по глазам.

Канарис ждал нас в кают‑компании, всё такой же подтянутый и нарочито бодрый. Обменялись рукопожатиями, я представил ему Коллинза. На столике уже стояли стаканы и бутылка коньяка. Матрос в серой робе торопливо поставил на стол ещё один стакан и удалился.

– Рад видеть вас в добром здравии, – сказал Канарис. – Честно говоря, мы уже собирались уходить.

– Взаимно, герр капитан‑лейтенант, – сказал я. – Мы были довольно далеко от побережья, а поезда больше не ходят.

– Да, это точно, – одними губами улыбнулся разведчик. – Прошу к столу.

Сели, Канарис откупорил бутылку и разлил трофейный коньяк по стаканам, по чуть‑чуть.

– Честно говоря, я предпочёл бы виски, – тихо сказал Коллинз по‑гэльски.

– К сожалению, виски у нас нет, – улыбнулся подводник. – И нет, я не знаю вашего языка. Догадался. Можете прихватить с собой в следующий раз, с удовольствием попробую.

Я немного напрягся, но виду не подал. Выпили, я чуть посмаковал напиток. Пожалуй, только ради этого можно было прибыть сюда.

– Мне доложили, что на берегу несколько оживлённо, – сказал разведчик. – Ваших рук дело?

– Отчасти. В деревне засели британские солдаты, понадобилось их немного отвлечь, – сказал я.

– Шайзе… Это было нежелательно, – вздохнул он. – Ладно, как‑нибудь разберёмся. Значит, времени у нас немного, потому перейду сразу к делу. Берлин принял решение.

Он выждал драматическую паузу, наблюдая за нашей реакций.

– Германская империя, равно как и её союзники из числа Центральных Держав, готовы официально признать независимость Ирландской Республики. Документ готовится. Это вопрос, может быть, нескольких дней.

Я помолчал, переваривая эту информацию. Вот и оно, то, ради чего всё затевалось. Мы больше не будем бунтовщиками, мы будем независимым государством, пусть даже не для всего мира. Но дальше – больше. Империи придётся с нами считаться.

– И что Берлин потребует взамен? – спросил я.

Канарис улыбнулся, на этот раз вполне искренне.

– До чего же приятно, чёрт возьми, работать с понимающими людьми, – сказал он и отпил ещё немного коньяку. – Взамен… Берлин просит вас просто продолжать своё дело. То, что вы уже делаете и так. Продолжайте связывать Британию по рукам и ногам. Каждый солдат, вынужденный торчать здесь, это солдат, отсутствующий во Фландрии.

– Плевали мы на Фландрию, – проворчал Мик.

– Ошибаетесь, герр Коллинз, – сказал Канарис. – Чем сильнее будет шататься Британия, тем лучше для вас. И чем сокрушительнее будет её поражение на континенте, тем сильнее она зашатается. Неужели вы не мечтали освободить, например, Шотландию? Или Уэльс? Эти земли не принадлежали англичанам. Они оккупированы.

Я усмехнулся. В нашем лице кайзер нашёл для себя неплохой инструмент, чтобы расчленить ослабленного соперника. И даже не делал из этого тайны. А может быть, Канарис, зная мою нелюбовь к витиеватым дипломатическим уловкам, говорил сейчас максимально прямо.

Это не дружба. Это временный союз, неравный, но мы оба помогали друг другу достичь своих целей. Я отлично знал цену этому союзу.

И всё‑таки внутри шевелился мерзкий червячок сомнения, потому что я понимал, что помогаю сейчас выиграть войну кайзеру, который в реальной истории проиграл. Я не знал, каким станет мир после этой победы. Кайзеррейх, европейский гегемон в мире, где страны Антанты проиграют…

Или отказаться и надеяться только на себя, но тогда жаждущая реванша Англия бросит сюда все силы после того, как на континенте установится шаткий мир. И тогда уже у нас не будет ни шанса.

– По рукам, герр капитан‑лейтенант, – сказал я, поднимая стакан. – За Республику.

– За Республику, – сказал Канарис, и мы втроём чокнулись и выпили.

Дублинский замок, штаб Британской королевской армии

Генерал Джон Гренфелл Максвелл пил. Беспробудно, по‑скотски, кидаясь табакерками и пресс‑папье в денщика и штабных офицеров, которые пытались попасть к нему на приём.

Он пил, только чтобы не чувствовать той горечи и пустоты, которая бывает в момент осознания безвозвратной потери. А Ирландия была потеряна, и во многом благодаря ему. Когда он трезвел – горечь возвращалась, и вместе с похмельем это было невыносимо.

Теперь же все запасы виски кончились, денщик и все остальные наотрез отказывались приносить выпивку, даже под угрозой разжалования. Генералу было худо.

На столе перед ним, в окружении пустых бутылок, лежала телеграмма из Лондона, которую он прочитал уже четырежды. Практически выучил наизусть. Слова в ней были обтекаемые, дипломатичные, про необходимость мирного урегулирования и изменившиеся обстоятельства, что генерала ждут в столице с отчётом, но между строк яснее ясного читалось – ты проиграл. Джон Гренфелл Максвелл с треском проиграл, и теперь Британия вынуждена идти на уступки дикарям‑мятежникам, договариваться с теми, кто должен висеть на виселице.

Он, генерал, не знавший поражений, кавалер орденов Бани, Святого Михаила и Святого Георгия, лично получавший награды из рук короля, побит голодранцами с вилами и косами.

Генерал перевёл мутный взор на лежащий на столе револьвер. Долго смотрел на него, вытер мокрые губы тыльной стороной ладони, затем взял револьвер в руку. Впервые за долгое время рука не дрожала.

В пустом кабинете грянул выстрел.

Глава 23

От побережья мы возвращались с подарками. И я не только про фляжку коньяка, подаренную мне Канарисом лично в знак симпатии.

По контрабандистской тропке мы поднимались уже с новенькими винтовками Маузера за спиной. И это было только начало, каждую следующую ночь в укромных бухточках выгружали длинные ящики с оружием и припасами. Рыбацкие шхуны, баркасы, лодки, всё что угодно, подходили к берегу и снабжали нас «маузерами» и «манлихерами», ручными пулемётами, патронами, гранатами, медикаментами и всем прочим необходимым для боевых действий. На одной норвежской шхуне даже пришли четыре горные пушки, в разобранном виде, и я думал, что мы, по сути, воюем сейчас на третьем фронте.

Так оно и было.

Раньше мы придерживались строго одной тактики – налетели, ужалили, растворились на просторах Ирландии. Теперь, когда у нас появился перевес и в живой силе, и в вооружении, мы начали позволять себе гораздо больше.