Мятежник. Дилогия (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 93

– Открывайте бараки! – приказал я.

Замки сбивали кувалдами и прикладами, вышибали двери, и оттуда, из темноты, пошатываясь, выходили люди, не верящие своим глазам. Худые, грязные, порой даже плачущие от избытка эмоций. Откуда‑то поблизости доносился истерический смех, и этот безумный хохот в темноте пугал даже больше, чем любые рыдания.

Один старик, вернее, даже не старик, а просто мужчина, резко постаревший от нечеловеческих условий лагеря, схватил меня за рукав.

– Я знал! Я знал, что вы придёте! – вновь и вновь бормотал он.

Среди освобождённых находились и знакомые лица, те, кого мы считали погибшими или пропавшими без вести. Некоторые сразу хватали трофейные винтовки и вставали в строй, трое ещё крепких мужчин направились к бараку, в котором мы заперли охрану.

Я не препятствовал. Заключённые поменялись местами со своими мучителями, и теперь жаждали расплатиться за всё. Даже если бы я попытался их остановить, меня бы просто не поняли. И даже если бы винтовок им не досталось, охрану лагеря порвали бы голыми руками.

Из лагеря выгребли всё, что могло пригодиться, оружие, боеприпасы, медикаменты, документацию. Даже униформу и обувь. Я лично проследил, чтобы из административного корпуса вынесли всё, приказы, списки, телеграммы, с Коллинзом потом ознакомимся на досуге. Что не смогли унести – сожгли. Зарево от горящих бараков видно было, наверное, даже из Дублина.

Уходили быстро, вновь разбиваясь на мелкие группы и растворяясь в предрассветных сумерках. Тех, кто не мог идти сам, тащили на себе. К рассвету от лагеря Куррах остались только пепелище и покорёженные ворота.

Дублинский замок, штаб британской королевской армии

Генерал Джон Гренфелл Максвелл плеснул в стакан виски. Шотландский, не местный. Местному он не доверял. Виски становился его постоянным спутником и лучшим другом, как только день заканчивался, настолько, что засыпал генерал теперь только после двух стаканов. Это его злило, даже больше, чем донесения от бестолковых идиотов, по какому‑то случайному совпадению дослужившихся до больших званий и ставших его подчинёнными.

За окном кровавым багрянцем по небу разливался закат. Город лежал внизу, обманчиво тихий, и эта тишина казалась генералу предвестником бури. Максвелл знал, что как только зайдёт солнце, улицы вновь будут наводнены бандитами и убийцами, охотящимися исключительно за британскими офицерами. Он и сам не покидал замок после заката. Даже кабинета не покидал, ночуя прямо на рабочем месте, объясняя это рабочей необходимостью, а не страхом за свою жизнь.

Стопка донесений на столе за его спиной росла и множилась с каждым днём, и генералу нужно было доложить наверх хоть что‑то хорошее, но ничего позитивного отыскать не удавалось. Лагерь Куррах сожгли, и теперь сотни мятежников расползлись по острову, как тараканы, вместе с захваченным оружием, боеприпасами и лагерной документацией. Убитые офицеры и гражданские из числа лоялистов. Каждую ночь убитых становилось всё больше, и среди солдат ползли нехорошие слухи про террор, который прекратится только тогда, когда последний британский солдат погрузится на корабль и отчалит от ирландского берега. Чиновники отказывались теперь выезжать без вооружённого конвоя, гарнизоны, которым он лично приказал предпринять все меры предосторожности, теперь походили на осаждённые крепости.

Ещё и эти взгляды местных… Прислуги, обычных горожан, даже некоторых солдат. Вслух никто ничего не осмеливался сказать, но генерал порой ловил жгучую ненависть во взглядах.

Это была не та война, которую Максвелл умел вести. Он бил дикарей в Египте и Судане, дрался с бурами. И пусть ирландцы – такие же дикари, дрались они отчаянно, даже генерал это признал. Здесь не было линии фронта в привычном понимании, это была неправильная война, нечестная. Он привык к врагу, которого видно, который носит форму со знаками различия, а здесь врагом мог оказаться любой молочник или газетчик. Здесь нельзя было выиграть сражение, потому что не было больше сражений, были только трупы его офицеров и дым над горизонтом.

Телефон на столе зазвонил внезапно, особый телефон, и от резкого звука у генерала пот выступил на спине. Прежде он не звонил ни разу.

Генерал провёл рукой по лицу, облизнул пересохшие губы. Неловким движением уронил полупустой стакан с подоконника, чертыхнулся. Снял трубку, вытирая мокрые от виски руки полами кителя.

– Генерал Максвелл, слушаю, – выдавил он.

В трубке что‑то потрескивало и шипело, длинная линия тянулась через всё Ирландское море, но голос он всё равно узнал без труда, пусть даже и слышал всего два раза в жизни, на торжественных приёмах. Генерал, сам того не осознавая, вытянулся по стойке смирно.

Голос говорил тихо и медленно, и это казалось страшнее, чем если бы с той стороны летели проклятия и оскорбления. Словно генерал разговаривал не с человеком, а с живой машиной, всесильнойи безжалостной, способной одним словом разрушить карьеру и жизнь.

Речь шла о престиже империи, о прорыве фронта, о падении Вердена и том, что ситуация требует немедленного разрешения. Батальоны нужны во Фландрии. Генерал внимательно ловил каждое слово, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот, его тошнило, голова кружилась от выпитого виски. Он молчал, не в силах выдавить ни слова, а его собеседник принял это за почтительность и готовность слушать приказы.

– Весь мир смотрит на вас, генерал. И я понимаю всю трудность вашего положения, но с этим восстанием необходимо покончить. Немедленно, – тихо произнёс голос. – Либо принять условия мятежников, что грозит непредсказуемыми последствиями для всего государства. Надеюсь, вы примете верное решение и поступите как джентльмен. Вы поняли меня, генерал?

– Так точно, – просипел Максвелл, и его взгляд наткнулся на револьвер «Уэбли», лежащий на столе рядом с документами.

Телефонная трубка щёлкнула и замолчала. Разговор окончен.

Ещё какое‑то время генерал стоял в пустом кабинете с трубкой в руке, затем прошёл к карте острова, утыканной флажками. Чужих флажков на ней было в разы больше, и он понимал – будет ещё хуже.

– Немедленно… – хмыкнул он себе под нос.

Поискал взглядом стакан, выругался, заметив осколки на полу. А затем приложился прямо к бутылке виски, глотая его, как воду, чтобы унять липкий страх, подтачивающий его изнутри.

Глава 21

Лето выдалось дождливым и прохладным, как, впрочем, почти всегда в этих местах. С одной стороны, это играло нам на руку, в плохую погоду гораздо проще остаться незамеченным, а с другой – я успел уже возненавидеть сырость и грязь. Не болота Фландрии, конечно, где парни в окопах воюют по колено в грязи, но тоже не сахар.

Поэтому плохую погоду мы старались пережидать под крышами, на отдалённых фермах, в коровниках, на сеновалах. Сейчас мы третий день уже стояли на ферме рыжеусого Эдриана Армстронга, которого я знал ещё по Дублину. Он вместе с сыном привозил в город картошку и газеты. Был он упрямым мосластым ирландцем, сочувствующим нашему делу, но только сочувствующим. Браться за оружие он отказывался, ведь тогда некому будет кормить семью, а вот его сын присоединился к партизанам и теперь воевал вместе с отрядом Коннолли.

Сам Эдриан тоже всю жизнь ждал этой войны. И вот наконец дождался. Мы сидели с ним за одним столом, и он теребил в пальцах потухшую трубку, задумчиво глядя в окно, за которым барабанил мелкий противный дождь. И рассказывал такое, от чего у меня кишки сворачивались в ледяной узел.

– В Нейсе вешают теперь каждый день, – глухо сказал он. – Поставили столы у церкви, согнали народ, и вешают. Офицерик, писарь, да поп. Выводят человека, зачитывают приговор, а через пять минут человек уже на верёвке болтается. Суд, называется. По законам военного времени.

– Суд, говоришь, – хмыкнул я.