Мятежник. Дилогия (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 105

– Как вам будет угодно, Майкл, – сказал он. – По‑моему, вы зарываете талант в землю, но если вам так спокойнее, то пусть будет секретарь. Только… Это так… Незначительно.

– Вот именно, Патрик. Незначительно, – улыбнулся я.

Он так и не понял, и слава Богу. А я слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто берёт себе незначительную, скромную должность технического работника, того, кто решает, какую бумагу подписать, какую подать первой, кого куда назначить, кто будет на следующем заседании, а кого тихо вычеркнуть. Я знал это по учебникам, которые никогда уже не будут написаны, но всё равно помнил человека, который начинал ровно с этого же самого, а закончил, держа в стальном кулаке половину земного шара.

Я не собирался держать в кулаке полмира, я собирался просто немного присмотреть за молодой республикой, чтобы её не растащили и не предали те самые поэты и идеалисты, которые складно говорят, но которым бы я не доверил и кулёк семечек. Кто‑то должен держать руку на пульсе, тихо, из‑за кулис, без портретов в газетах и на стенах. И я обещал себе, что этот инструмент в моих руках не превратится в то, во что он превратился там.

Министерство обороны же, от которого я отказался, досталось Имону Де Валере, неплохо показавшему себя в боях за Дублин, да и в партизанской войне тоже. Упрямый, жёсткий, он жаждал власти на виду, официальной и признанной, как раз того, чего избегал я. Пусть лучше он станет лицом этой армии, а я постою в тени. В тени больше места, чем на вершине славы, дышится легче и работается лучше.

С Эбигейл О’Ши всё вышло немного иначе, чем я представлял.

Я нашёл её в Либерти‑холле, восстановленном после обстрела, в редакции, с печатной машинкой и толстой пачкой писем.

– Мистер Джордан? – она изящно изогнула бровь. – Или, простите, Джексон? Или всё‑таки ко мне заглянул Майкл О’Хара?

– Собственной персоной, – улыбнулся я.

Всю дорогу, пока я шёл до Либерти‑холла, я подбирал слова, а теперь они все вылетели из головы, как испуганные воробьи. Так что я брякнул прямо то, что вертелось на языке.

– Эбби, помнишь, после боя на Дорсет‑стрит… Я сказал тебе, что после победы на тебе женюсь? – произнёс я.

– Я тогда влепила тебе пощёчину, – сказала она, и взгляд её стал очень‑очень внимательным. – Я решила, что ты просто молол чушь.

– Я и молол, как всегда, – кивнул я. – Но иногда получается правда. Победа есть. Дело за второй частью.

И я сказал то, ради чего пришёл. Без красивых и громких слов, без кольца и букета, но честно и искренне, что хочу, чтобы она стала моей женой.

Я ждал чего угодно. Насмешки, пощёчины, колкости, испуга. А она долго молчала, глядя мне в глаза.

– Мне надо подумать, Майкл, – совершенно серьёзно сказала она.

Я не торопил и не требовал немедленного ответа. Думала она почти три дня, и ответ потом принесла сама, встретив меня вечером у Дублинского замка, когда я выходил после очередного дня перекладывания бумажек. И сначала она выложила всё, что её смущало.

– Я тебя совершенно не знаю, Майкл, – сказала она. – Сколько у тебя имён? Несколько десятков, не меньше. Откуда ты взялся, что у тебя в прошлом… Ты из далёких краёв, это понятно, и тайн у тебя больше, чем у всего Дублинского замка с его подвалами и катакомбами. Как жить с человеком, которого не знаешь?

– Никак, если друг другу врать, – сказал я. – Я не обещаю тебе, что расскажу всю правду о себе, не потому что не доверяю, а потому что и сам не знаю толком. Но я готов поклясться, что не скажу тебе ни слова неправды. За всю жизнь. Это всё, что у меня есть.

– Гм… Хорошо. Ещё кое‑что, – она прищурилась и сложила руки на груди. – Я не из тех, кто бросает дело своей жизни и садится штопать носки или варить обеды. У меня газета, у меня Союз. Я не стану сноской в биографии человека, женатого на своей политической карьере.

Вот поэтому я её и любил.

– Мне нужна боевая подруга, с которой можно встать спина к спине против целого мира, а не сноска в биографии, – сказал я. – Человек, который скажет в лицо всё, что думает, что я не прав, когда я не прав, а это бывает чаще, чем ты думаешь. Товарищ, как на войне. Только на всю жизнь.

Она засмеялась.

– Хорошо. Я выйду за тебя, Майкл‑из‑ниоткуда. Только не думай, что ты отделался легко, – прищурилась она.

– Я и не думал, что будет легко. На это и расчёт, – сказал я.

Она улыбнулась и легко поцеловала меня в губы, а я впервые за обе жизни почувствовал, что у меня теперь есть не только дело, за которое можно умереть, но и человек, ради которого стоит жить. Чужая жизнь и чужая земля приняли меня без остатка, наконец‑то стали своими. Окончательно.

На Дублин опускался вечер, тихий, мирный, без выстрелов в темноте и разрывов снарядов. Где‑то звонил колокол, в переулке смеялись дети, на расчищенной улице горели фонари, по набережной прогуливались влюблённые парочки. Жизнь продолжалась. Остров жил, свободный, мирный.

И тем более странно было осознавать, что это сделал я. Не кто‑то другой, не само по себе. Выдернул целый народ из петли, уготованной ему историей, перекроил всю карту Европы и мира, точно маленький камешек, попавший в механизм, сам не понимая, к добру это или к худу.

Учебники, по которым я учился, теперь ничего не значили. Вся история двадцатого века пойдёт по‑новому, и писать её предстоит нам. С чистого листа.

И мне, чёрт возьми, это нравилось.