Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин - Страница 21

Поначалу она не заметила особой разницы между прошлым и будущим. Окрестности дождливого утра, в котором она сидела на вокзале, отличались высокой плотностью человечества, но по обе стороны этого уплотнения было одно и то же: сеть простиралась на тысячелетия, катастрофически редея по мере удаления от двадцать первого века.

Потом стало ясно, что будущее всё же не похоже на прошлое. Другой была сама планета, но разобраться в деталях она, гостья мира за стеклом, уже не успела. В её зрении как будто подкрутили настройки, и сеть приобрела окраску, а вернее, какое-то свойство, которое она воспринимала в виде холодных и тёплых оттенков густого, незнакомого цвета, лежавшего за красным краем видимого спектра.

Преобладал самый холодный оттенок. Он окрашивал сеть на всех континентах, тысячи лет напролёт. Чтобы заметить оттенки потеплей, надо было приглядываться к локальным участкам сети, порой к отдельным сгущениям-людям, хотя люди никогда не меняли оттенка в одиночку. Видимо, требовалась критическая масса чем-то похожих людей.

Первые слабенькие очаги тёплого бросились ей в глаза в прошлом, где сеть была рваной и опоясывала планету редкими комочками. Сначала потеплело в долине Инда, замелькали пятнышки в Междуречье и Египте, долго маячила призрачная клякса на Крите. Примерно за три тысячи лет до утра на вокзале тёплые точки показались в Китае, снова затеплело в Индии, ещё через пару столетий замерцало восточное побережье Эгейского моря, к нему подключилось западное, потом тёплые отметины разбежались по всему Средиземноморью.

Как она и ожидала, особенно долго тёплое пятно держалось в Аттике, и казалось, что именно из Аттики оттепель перекинулась в дельту Нила и на Апеннинский полуостров. Несколько столетий подряд Средиземноморье, Индия и Китай так пестрели тёплыми метками, что ей было не уследить за вспышками в остальном мире – от юга Африки до Британских островов, от Юкатана до Австралии, где (она поняла это задним числом) слабые, но живучие точечки теплились уже много веков.

— В Австралии? — удивлённо переспросила племянница. — Я не знала, что там тоже…

— «Тоже» что?

— Ну… Наука? До нашей эры? Я подумала, это – эти пятна – что это рождение науки. Или не угадала?

— Я тоже подумала на науку.

Подумала и тут же засомневалась в правильности своей гипотезы. Сеть загоралась и гасла в местах, которые (она была почти уверена) не оставили после себя ничего научного – ни календарей, ни карт, ни рецептов, ни летописей, ни святилищ, построенных с учётом положения светил в день летнего солнцестояния. Само по себе это ещё мало что значило, знания о мире могли передаваться из уст в уста, фазы Луны можно было царапать на дереве, которое сгниёт, не дождавшись лопатки археолога. Труднее было объяснить вот что: какие-то мелкие, заштатные греческие полисы и колонии (многих даже не было на карте древней Греции в книжке, которую она в детстве зачитала до дыр) теплились не хуже великих Афин со всеми их философскими школами.

Какое-то время она ломала голову над этой странностью, вглядываясь в отрезки истории, которые знала хотя бы в общих чертах. Её всегда больше всего интересовала древность, рассказы о мудрецах, искавших истину в Александрии, Паталипутре, багдадском Доме мудрости, царстве Лу эпохи Чуньцю. Теперь она предвзято выискивала именно эти фрагменты и, конечно же, находила там тёплые точки в море холода, отчего греческая аномалия становилась ещё необъяснимей, и всё сильней хотелось списать её на вывих в историографии, на утерянные источники, на бахвальство афинян, впаривших потомкам миф о своей исключительности.

А потом хозяева иного мира, наверное, устали ждать. Её выдернули из древности в конец двадцатого века. Сначала она чуть не зажмурилась – такими горячими оттенками пылали огромные куски сети. В прошлом и близко не было ничего подобного. «Просто людей стало больше», — подумала она, но вскоре убедилась, что дело не в плотности населения. Многие густонаселённые районы планеты теплились так себе, зато редкие точки где-нибудь на побережье Гренландии казались раскалёнными.

Она едва успела почувствовать укол разочарования (Неужели всё-таки уровень жизни? И всего-то?), как вдруг ей снова подкрутили оптику, добавили какой-то новый, нечеловеческий сенсор, чтобы она ощутила на собственной шкуре, каково это – быть родом из иного мира и смотреть на планету людей.

— Это было… — Она хотела сказать «невыносимо». Но нет, сказать «невыносимо» означало солгать.

— Больно? — подсказала племянница.

— … Да. — Она нерешительно кивнула. — Больно тоже было.

Сеть раскрошилась на миллиарды точек, нити между людьми исчезли, с ними пропал цвет, и вместо холодных и тёплых оттенков её, гостью мира за стеклом, заколотило чувство, которое теперь было трудно описать, не соврав.

— Когда-то давно, — всё же попыталась она, — я смотрела документальный фильм про индейцев… Заяц, как сказать rainforest по-русски?

— … Джунгли? — Девушка отчего-то покраснела. — Тропический лес?

— Точно! — Она шлёпнула себя по лбу. — Фильм про племя индейцев в джунглях. Где-то в верховьях Амазонки. Они на тот момент ещё не сталкивались с нашей цивилизацией. Документальщики сняли одну из первых попыток контакта. Индейцы стояли на другом берегу, несколько мужчин и женщин с маленькими детьми. У них были копья, повязки эти набедренные, простенькие ожерелья на шее. Было видно, что им и страшновато, и любопытно очень. Некоторые в конце концов залезли в воду, пошли вброд навстречу пришельцам. Их рыбинами большими приманивали. В знак доброй воли…

— Я что-то похожее видела, — сказала племянница. — Так и хотелось им крикнуть: «Бегите! Бегите, дураки, пока не поздно!»

— Угу. Их обычно грипп выкашивает или ветрянка какая-нибудь после первого контакта. Иногда девяносто процентов племени умирает. Но о чём я… Это чувство, которое… — Она запнулась и вдруг рассмеялась от облегчения. — Эврика, Заяц! Беспомощное всесилие! Бессильное! Всесилие…

Она помолчала, наслаждаясь долгожданными словами. Затем продолжила:

— Среди детей на том берегу была девочка лет шести. Обыкновенная амазонская девочка, насколько я понимаю. Смуглая, чёрные волосы шапочкой, как у Мирей Матье. В чём мать родила, и ожерелье на шее. Всё время, пока её показывали, она стояла неподвижно, смотрела в камеру и кулачок вот так прижимала к груди, будто прятала в нём что-то. Но она не боялась, судя по глазам. Она выжидала словно: а что будет дальше? Я долго эту девочку не могла забыть. Варьке тогда примерно столько же было, шесть или семь…

Разумеется, она, Зайцева Ирина Анатольевна, не была всесильной. Но она всегда любила фантазировать, и в фантазиях ей удавалось многое: уехать с Варькой в Бразилию, срочно выучить португальский, найти ту девочку, раздобыть чудодейственную вакцину (чтобы девочка не умерла от первого же ОРЗ) – в общем, сделать всё, чтобы девочка узнала, в какой огромной вселенной она живёт и сколько тайн мироздания людям уже удалось разгадать.

Всё это она успевала представить до того, как ей делалось стыдно. Потом одёргивала себя. Даже если б она могла подкупить всех бразильских чиновников, найти девочку и уберечь её от инфекций, она бы никогда этого не сделала. Она не верила, что имеет на это право. У девочки были родители, друзья, привычки, огромный загадочный мир-лес, населённый тапирами и духами, у девочки уже была своя жизнь – тяжёлая и, скорее всего, короткая, но она, Зайцева Ирина Анатольевна, не могла поручиться, что другая жизнь была бы легче, а не просто длинней.

И когда она понимала, что даже в своих фантазиях ничем не может помочь девочке на берегу реки, то её (ненадолго, на пару секунд) охватывало чувство, похожее на беспомощное всесилие в мире за стеклом.

Теперь, чтобы не соврать, оставалось умножить это чувство в энное число раз, сделать его хроническим и вообразить, что знаешь будущее и смысл жизни.

— Смысл жизни? — нахмурилась племянница. — А он есть? — в её вопросе сквозил здоровый сарказм. — Они его знают?