Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин - Страница 17

— Их тут много бегает, — сказала тётя Ира. — У моего дома тоже пасутся. Бывает, сразу трое.

— Обалдеть, — прошептала Зайцева.

— Смотрю на них иногда… и про тебя думаю.

Зайцева обернулась. Тётя Ира стояла на тротуаре, совсем рядом, щурясь от солнца, в белой кофточке и в юбке из тёмной джинсы, у неё на ногах были кроссовки без шнурков, и всё это имело абсолютно чёткие очертания, ничто не расплывалось, ни сквозь какую деталь не просвечивал европейский подъезд середины двадцатого столетия на другой стороне улицы. Зайцева медленно согнула пальцы. В пальцах отдавалось тепло тётиирного предплечья, которого они только что касались.

— Почмутыздесь? — выпалила Зайцева, пересилив страх развеять наваждение. — Почему ты живая? Варя знает? Что ты жива?

Тётя Ира повела головой, словно хотела напомнить, в каком направлении они идут.

— Нет, — сказала она. — Мы почти пришли, Заяц, — добавила она, помолчав. — Мы обязательно поговорим обо всём.

У Зайцевой внутри возникла и стала раздуваться пустота. Зайцева знала, что персонажи снов и галлюцинаций любят уходить от ответа, что они многозначительно молчат, изрекают банальности или несут околесицу, потому что подавляющее большинство спящих и галлюцинирующих, включая её, Зайцеву, обделены фантазией и знанием тайн мироздания. С другой стороны, это же было не важно, ну совершенно не важно. Пока бред казался реальностью, надо было выжимать из него как можно больше счастья.

— Можно, я тебя буду за руку держать? — спросила Зайцева.

— Конечно!

Она не отпускала тётиирину ладонь до самого подъезда, несмотря на липкий жар вспотевшей кожи или, точнее, именно ради этого жара. Когда она увидела дом тёти Иры и поняла, что это объективно один из самых красивых домов на свете, и страх очнуться стал ещё сильней из-за такой нарочной, анекдотической красоты, она специально сжала горячую руку как можно крепче, чтобы не закричать от отчаяния, и ей стало немного легче дышать, когда тётиирина рука ответила тем же.

— Красивый дом, правда? — сказала тётя Ира.

— Очень, — прошептала Зайцева.

Дом стоял перед ними трёхэтажной буквой П из красного кирпича переменчивых оттенков. Мансарды глядели во все стороны из треугольных черепичных крыш, двор был выстлан опрятными камешками, в нём продумано росли деревья и кусты, среди кустов кто-то человечный расставил столики и стулья, на которые хотелось немедленно сесть с бутылкой вина или самоваром из потемневшей латуни. Зайцева сначала подумала, что дом напоминает Кембридж, а потом – что никогда не была в Кембридже и не имеет понятия, есть ли там такие дома.

— У него название своё, не просто номер, — сказала тётя Ира, пока под ногами хрустели камешки двора. — «Порт-Артур». «Порт-Артур», представляешь, Заяц? Местная железнодорожная компания жильё построила для работников в тыща девятьсот пятом году, во время русско-японской войны. О Порт-Артуре тогда в газетах много писали. Кто-то, видимо, решил, что это звучно – дом назвать Порт-Артуром…

На слове «звучно» их руки расцепились. Тётя Ира открыла тёмно-зелёную дверь подъезда и пропустила Зайцеву вперёд, и они поднялись на последний этаж, потому что тётя Ира жила в одной из мансард, смотревших на город, вокзал и кафедральный собор, такой же кирпичный и красный, как «Порт-Артур».

— У меня бардак, — извинилась тётя Ира. — Проходи лучше сразу на кухню, когда ополоснёшься. Туалет и ванная вон там, за полками.

Санузел был совмещённый, небольшой, очень чистый, в лимонной плитке. На полочке рядом с унитазом стояли книги на английском и ещё каком-то языке, там же лежал второй том собрания сочинений Трифонова, раскрытый на сто девятой странице. Помочившись, Зайцева умылась жидким мылом, которое пахло, как руки тёти Иры, и тщательно изучила в зеркале своё мокрое лицо. Всё было на месте. Глаза никак не изменились от того, что видели вещи, которых не могло быть.

Когда она вышла из туалета, тётя Ира уже шуршала и постукивала чем-то на кухне, обыденно шипел чайник, на вешалке у входной двери висела ветровка, из кармана ветровки торчал надорванный конверт. Было немного жутко и при этом уютно, как будто вернулась домой после долгих, изматывающих разъездов, а там кто-то всё переставил и переклеил именно так, как сама давно собиралась, да всё руки не доходили. Зайцева пробежала глазами корешки книг на полках в прихожей. Опять английский и опять какой-то непонятный язык, и ещё, кажется, французский, и собрания сочинений советских писателей, включая Панову, Айтматова и Трифонова без второго тома.

Зайцева заглянула в одну из комнат (вход в другую был задёрнут плотной занавеской) и не увидела ничего странного. На диване валялась одежда, на стенах висели чёрно-белые фотографии больших иностранных городов, на столе у окна стоял ноутбук, окружённый бумажками, карандашами, чашками без блюдец. Ещё немного одежды, разбросанной по стульям. Ещё несколько рядов книг в высоком шкафу.

Зайцева помедлила, потом обошла комнату, робко ступая по старому паркету. Она пыталась вспомнить, как выглядела та квартира на Академке, где тётя Ира жила с Варькой последние два года и куда она, маленькая Зайцева, постоянно напрашивалась ночевать. Вспоминалось плохо, она была уверена только в том, где стояло раскладное кресло и где помещался диван, на котором спали тётя Ира с Варькой. Телевизор (на табуретке) вроде был слева от дивана, и на кухне ещё торчали из стены эти рога, и везде валялась одежда, книги, сумки, пакеты какие-то. Почти вся мебель, включая рога, принадлежала хозяевам квартиры, с Варькой к ним в Купчино после тётиириной смерти переехал только телевизор плюс коробки с книжками и Варькиной одеждой, и вот эти коробки Зайцева почему-то помнила в подробностях. Даже куда их свалили, когда привезли, – и то помнила.

Постепенно она всё-таки дошла до кухни, полная новой решимости задавать вопросы, но никаких вопросов не задала. Она села на высокий стул, за узкий столик, прикрученный к стене, словно в баре, и, к своему удивлению, начала есть всё, что ставила перед ней тётя Ира: травянистый салат, холоднющий свекольник, свежеиспечённый блин с кленовым сиропом – тоненький, как бумага, и при этом нервущийся; только тётя Ира умела печь такие. Зайцева ела лицом к окну, и в редкие мгновения, когда она не смотрела на тётю Иру, она видела весь исторический центр города, который, согласно её знаниям о вселенной, располагался под тем же небом и солнцем, что и Купчино с Академкой.

Когда очередь дошла до чая, тётя Ира села напротив, придвинувшись вплотную к стене, чтобы не загораживать Зайцевой вид на город.

— Кто меня тогда нашёл? — спросила она.

Её нижняя губа подрагивала от напряжения.

«Боится, что я скажу “Варя”», — подумала Зайцева, поёжившись.

— Кто-то из подъезда, — сказала Зайцева. — Я не знаю точно.

Ей было одиннадцать с половиной, Варьке девять, и от них какое-то время пытались скрывать подробности. Зайцева не знала, кто первый наткнулся на тело в лифте и кто вызвал милицию. Но к Варьке первыми пришли соседи по лестничной площадке, пожилая пара, владельцы ушастой помеси таксы с джек-расселом, встреча с которой во дворе всегда была праздником. Они пару раз присматривали за Варькой, и та сразу открыла им дверь. Вообще, это были хорошие люди, сдержанные, они не пугали Варьку сердобольным кудахтаньем и даже врать сильно не стали. Мама вдруг заболела и поехала к врачу, сказали они. Пошли к нам, поужинаешь, с Ришаром поиграешь (таксо-джек-рассела звали Ришар). Никакого «варечка деточка всё будет хорошо мама поправится» и тэ пэ с придыханием не было. Поэтому Варька почти не встревожилась, сидела, с собакой обнималась, пока не приехали родители Зайцевой и не вывели Варьку из дома, с десятого этажа, по тёмной, заплёванной лестнице. Лифт, мол, сломался.

— Ты общаешься – ты виделась? С Варей в последнее время? — спросила тётя Ира.

— Неделю назад, — не задумываясь, ответила Зайцева. — У неё же двенадцатого…

— День рожденья, да, — договорила тётя Ира, глядя в чай. — Всё хорошо у неё(?)