Беспощадный целитель. Том 6 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 24

— Не спускают, — эхом отозвался Хант.

— Знаешь, что хуже всего? — Морган грузно подвинулся. — Я ведь его почти понимаю. Вот что мерзко. Сижу, слушаю тебя — и понимаю, как человек до такого доходит. Предали — озлобился. Вышвырнули — решил, что мир ему должен. Стая своих жмётся всё туже, пока в ней не останется горстка, а все прочие не превратятся в мясо. — Он глянул на своё отражение в стакане, на стеклянный глаз. — Помнишь Дрозда из второй роты? Тихий был, песни пел у костра. Его так же кинули, как Айронфеста. Через год он резал собственных за неверный взгляд, а ещё через год его нашли в канаве со своим же ножом в боку. Никто не плакал. — Морган отпил. — Я сам был близко к этому, Виктор. Когда мне выжгли глаз и сказали спасибо. Совсем близко. Меня вытащили братья. Просто были рядом и не дали сползти. А рядом с Айронфестом не оказалось никого, кроме его же шавок, что поддакивали. Вот и вся разница. Дрозд, Айронфест, ты, я — одна кузница, один огонь. Только кого-то в нужную ночь было кому удержать, а кого-то нет. Вот и весь сказ.

Хант молчал. Он думал о том же часе — о своём. Культя вместо руки, правда, за которую руку и отняли, и тяжесть в груди, которая шептала: огрызайся на всех без разбора, мсти вслепую, спиши весь мир во враги. Его тоже тогда тянуло вниз. И его удержали. Морган и ещё двое, которых уже нет. Пришли, сели, налили и были рядом, пока его корёжило. Хватило и этого.

— Повезло, — согласился он. — Из таких вот «повезло» вся жизнь и складывается, старый. Кто рядом, кого ты решил считать своим. Айронфест решил, что свои — это десяток рыл с пушками. Мы решили иначе. — Постучал по столу у манка. — Поэтому это не месть и не разборка. Это уборка. Кто-то должен подтереть за человеком, который перепутал детей с товаром.

— Кое-кто и подотрёт, братство этого не оставит.

Морган протянул руку. Толстые пальцы, на удивление осторожные, накрыли манок. Не схватил — взвесил на ладони, будто прикидывал, сколько тянет чужая смерть. Поднёс к здоровому глазу, повернул к лампочке, провёл ногтем по резьбе. Хант знал, что он там ищет: не узор — клеймо. У каждой армейской партии своё, мелкое, у самого основания, дурак примет за царапину. По нему и читается, с какого склада ушла вещь, в каком году, через чьи руки. Морган читал медленно, шевеля губами, как читают неграмотные, — только Морган грамотный был, просто запоминал намертво, буква за буквой.

— Тыловая серия, — пробормотал он. — Не фронтовой, значит, ушло со склада, через интенданта. — Он поднял глаза. — А это значит, Виктор, что у твоего Айронфеста есть рука в армейских тылах. Кто-то в погонах сливает ему запрещёнку. И вот это уже интересно не только нам — это интересно тем, кто над нами.

— Тем больше резону пустить это по цепочке.

— Пущу. Поверь, брат, твой запрос уже завтра ляжет на стол с грифом «срочно» секретарю совета братства, а я ещё на словах передам паре ребят. Так что не удивляйся, если на своём турнире увидишь пару-тройку знакомых лиц. — Морган ещё раз обвёл резьбу взглядом, впечатывая в память, как впечатывают лицо врага. Потом раскрыл портсигар, вынул три самокрутки, переложил в нагрудный карман. А на их место, на дно, бережно уложил манок. Защёлкнул крышку. Лев на крышке накрыл свисток собой, как трава накрывает яму с кольями.

Хант смотрел и молчал. Сказано было всё.

— А этот твой ученик. Который должен был сдохнуть и не сдох. Что в нём такого, что ты ради него восемь лет тишины поломал?

Хант поднялся, снял со спинки отсыревшую куртку, накинул. Пустой левый рукав привычно повис вдоль тела.

— Раны у него спереди, — сказал он, застёгиваясь единственной рукой. — Все до одной. Мальчишку хотели зарезать со спины, а он развернулся и пошёл вперёд. — Усмехнулся углом рта. — Ты бы и сам за такого вылез из тишины, старый. Не ври, что нет.

Морган не ответил. Но что-то в обожжённом лице дрогнуло — то ли согласие, то ли память о ком-то таком же, давнем. Махнул рукой: иди, мол.

У самой двери его догнал голос Моргана:

— Виктор.

Хант обернулся.

— Зажигалку зря на стол кладёшь. При чужих. — Морган кивнул на его карман. — Лев на виду дремать не любит.

Хант опустил взгляд на единственную руку — в ней неизвестно когда снова оказалась зажигалка, и палец опять обводил льва. Старая привычка, глубже мысли.

— Знаю, — сказал он. — Всё знаю, Морган. Спасибо, что приехал.

— Верность навеки, брат.

— Верность навеки, и да хранит тебя свет, Морган…

Глава 13

Я понял, что сплю, когда под ногами оказался серый туман, под которым не ощущалось дна, вместо постели во флигеле. Он тянулся до горизонта, которого не было. Я стоял в нём по щиколотку, и он не холодил кожу — у тумана в этом месте не было температуры. У него вообще ничего не было, кроме одного свойства: он ждал. Всегда ждал тех, кто может тут появиться.

В месте, которое было одновременно всем и ничем. Именно здесь проводят ритуалы повелители духов высших рангов, и именно тут остаются те, кому Небо и Ад не дали шансов на перерождение, или те, кто попросту задержался. При всей этой внешней безмятежности мне было прекрасно известно, кто мог скрываться в дальних уголках этого места. И раз я здесь не по своей воле, значит, Алистер Пен-Искар соизволил решить, что я могу узнать третью клятву.

Надеюсь, она будет понятной и простой, хотя что-то в этом я сомневаюсь. Клятвы умирающих от боли детей вообще редко бывают адекватными.

Я почувствовал на своей спине чужой взгляд и, развернувшись, увидел, что мальчишка, притащивший меня сюда, стоял шагах в десяти. Осколок души Алекса Доу становился всё плотнее. В первую встречу он был полупрозрачным, как дым над холодной свечкой. Я мог разглядеть сквозь него туман. Тогда я ещё подумал — слабый, как новорождённый, продержится ли.

Теперь сквозь него ничего не просвечивало.

Контуры стали жёсткими. Настоящее лицо, что я каждый день вижу в зеркале, а не пятно с двумя тёмными провалами. Серо-зелёные глаза. Я знал, чьи это глаза. Я видел их на изумрудном знамени, в книге, в видении кольца. Кровь вересковых холмов смотрела на меня глазами семнадцатилетнего пацана.

А вокруг него была свита, и именно она заставила подобраться. Если раньше это были десятки тёмных неоформленных всполохов, то сейчас их стало раза в два, а то и в три больше. Теперь они целенаправленно кружились, низко, выписывая дуги, и в каждой второй уже угадывалась форма.

В основном я видел всё тех же проклятых воронов, что и в видении, когда я активировал кольцо. Интересно, что же я такого сделал, из-за чего парень стал ещё сильнее. Явно не из-за Райса, тот был лишь закуской.

Чёрные, призрачные, с провалами вместо глаз, они резали туман беззвучными крыльями и возвращались к мальчишке, как к гнезду. Один сел ему на плечо. Сложил крылья. Уставился на меня дырами там, где должны быть глаза.

— Растёшь, — сказал я. — Раскормил ты своих птичек.

«Это не я их кормлю».

Голос пришёл изнутри, оттуда, где у меня вместо сердца висело чёрное солнце. И тон был не мальчишеский. В прошлые встречи он канючил, путался, обижался, как ребёнок, которого подняли среди ночи. Сейчас в голосе была сталь и власть опытного бойца. Как интересно.

— А кто, по-твоему?

«Кровь. Ты разбудил её. Там, в разломе».

И за его спиной туман пошёл рябью.

Я насторожился. Серая муть всегда была пустой — в том и смысл этого места. Промежуток, ничего, дверь. А тут из пустоты вылезло что-то, чего раньше не вылезало.

Холмы.

Низкие, бугристые, поросшие чем-то лиловым до самого края мира. Я узнал и это — вереск, я видел его в видении, мать пела над ним колыбельную в горящем городе. Между холмами поднялись камни, серые, в спиральных шрамах, старше любого храма, что я топтал в прошлой жизни. А над холмами, на ветру, которого тут не было, тяжело шевельнулось полотнище.

Изумрудное. С вороном, у которого клюв и когти были в крови.

Чёрное солнце в моей груди дёрнулось так, что я едва устоял.