Фрейлина. Предотвратить (СИ) - Шатохина Тамара - Страница 65

Но особенно впечатляет его идея относительно стрелкового заряда. Она ведь не так и нова – гораздо ранее уже предпринимались попытки упростить заряжание ружей, соорудив бумажный сверток с пулей и пороховым зарядом внутри него. Капсюль-воспламенитель же поджигал сие изобретение, названное когда-то патроном. Но Владислав Семенович Шкурятин решил, что гораздо разумнее будет жестко соединить все три компоненты, а именно – капсюль, пороховой заряд и пулю, заключив их в единый корпус. Этими патронами он решил набивать стрелковую ленту, подаваемую в стрелковый же пружинно-шарнирный механизм, обеспечивающий скорость стрельбы… Прислушайся только – в несколько сот выстрелов в минуту! Шкурятин предполагает, что возможно и до шестисот ! Также им гениально решена проблема перегревания ствола и не только…

О каких амурных делах, отец, могла идти речь? Я весь захвачен перспективой и возможностями, которые откроет для нас подобное вооружение. Принцип его ясен, но доработать идею придется, потому как мой капитан-лейтенант является человеком талантливым, но только канониром, а не стрелковым оружейником.

Не стоит, вероятно, напоминать тебе о крайней степени сохранения тайны для подобной разработки, коей придется следовать. Несколько человек всего…»

А дальше Костя изложил, собственно, то, о чем был разговор с Владиславом.

Дорога в более чем триста верст дала время подумать о многом. На душе было неспокойно, чтобы не сказать – тяжко. Гнева отца он более не опасался, подкинув тому идею Таис. И не из-за тоски по ней он сейчас переживал – смирился уже с разлукой, пускай и временно. Здесь другое.

Вспомнилось по этому поводу – не так давно между Константином и братом Александром состоялся разговор...

Не то, чтобы они были близки, как бывают близки братья - разница в девять лет сказывалась и сильно. Но случился у Александра очередной приступ мерихлюндии. Такие случаи необъяснимой тоски, меланхолии и апатии с ним периодически случались – тонкая романтическая натура отказывалась подчиняться жестким рамкам реалий и тогда цесаревич или с головой погружался в очередной придворный роман, или вот так грустил.

Выговориться при этом требовалось обязательно, а вот до отца подобное дойти не должно было. Так что слушателя себе он искал надежного, а Костя уже не раз показал себя таковым.

- Василий Андреевич дал мне необычайно много своими наставлениями, - говорил Александр о своем воспитателе Жуковском, - но еще более своим великодушием и сердечностью. И вот… однажды на урок к нам зашел пап а и слышал, как учитель говорит мне о христианском всепрощении… - задумчиво вспоминал Александр, - и пап а спросил меня - а как бы я поступил с мятежниками-декабристами?

- И что ты ответил? - заинтересовался Костя.

- А ответил я по-евангельски, как и учил меня добрейший Василий Андреевич – что всех простил бы, - усмехнулся Александр, - в тот раз пап а не сказал ничего и молча ушел. Очевидно потому, что в классе присутствовали еще два моих товарища – Иосиф Виельгорский и Саша Паткуль. Но когда мы оказались потом наедине, он злился, Кост и … он тряс передо мной сжатым кулаком и повторял, повторял…

- И что же?

- «Вот чем надо править! Запомни: умри на ступенях трона, но власть не отдай!» – рвано вздохнул Александр, отводя в сомнении взгляд.

Сейчас Константин вспомнил этот разговор.

Случай с Лазаревым дал понять, что он становится похож на отца. Не то, чтобы считая себя непогрешимым, но власть свою, данную рождением, уже осознавая целиком и полностью. Признавая ее и четко представляя границы дозволенного в отношении себя для прочих людей. Строго держась в этих условных рамках и соблюдая их сам, он уже не в состоянии был позволить кому-то посягнуть на свой авторитет ни в малейшей степени.

И взорвался вчера в точности, как отец, державший свой авторитет и власть в неприкосновенности. А ведь можно было иначе…

Высказать то же самое, но иным, более демократичным тоном, к примеру. Не ставя так явно на место человека пожилого и заслуженного. Лазарев всегда вызывал в нем глубокое уважение в том числе своим отношением к низшим чинам.

Полная история патрулирования им имперских дальневосточных границ стала известна не так давно – всплыл факт того, что на корабле силами офицеров и унтеров было подавлено два матросских бунта. Бунтовщиков по закону следовало казнить, а капитан, допустивший бунт, обычно разжаловался до матросов. Но Константин был уверен – не от страха за свою шкуру… а болея о деле сохранил Лазарев в целостности экипаж. Сам он сделал бы так же – жестко наказал, отслеживая потом послушание, но и только.

Старики обидчивы… а еще он мог получить известие не так давно и не успел переболеть им, подозревая в этом назначении обиду для себя. Зря, конечно, но право на нее он, как ни крути, имел – действительно много сделал для флота на этой должности.

Но все мы живем первый раз – вздыхал про себя Костя, провожая взглядом скучный пейзаж с ровной выгоревшей степью и солончаками – и все можем ошибиться. Важно, чтобы ошибки эти были учтены в будущем. Жаль… жаль, если Лазарев не сможет переступить свою обиду, а обижен он сильно и теперь уже не только назначением Константина.

Поэтому с Пестелем Костя запретил себе жестить. Но тот и повода не дал – всегда отличался деликатностью и мягкостью обращения и в принципе был очень приятным в общении человеком. Как, впрочем, и внешне - семья Пестелей отличалась изрядной красотой.

Хороший службист и талантливый хозяйственник, Владимир Иванович почти всю жизнь провел в тени дурной славы своего брата-декабриста. Руководитель Южного общества заговорщиков Павел Пестель был казнен через повешение, так что его брату пришлось удвоить усилия в служении Российскому престолу. Тем более, что в Обществе он и сам числился какое-то время, но на Сенатской площади находился в строю войск, собранных против мятежников. Высочайшим повелением потом приказано было все его предыдущие прегрешения «оставить без внимания». Император умел быть и милостивым, этого не отнять...

Симферополь был расположен в предгорном Крыму, в ложбине между самой низкой и внутренней грядами Крымских гор, в долине реки Салгир. Гор Константин видел не так много, но Крымские показались ему очень живописными – подобными огромным застывшим волнам. Полого спускаясь в сторону Симферополя, они были хорошо видны из города.

- К югу совсем иная картина – там они обрываются высокими крутыми стенами, - пояснял ему губернатор во время обеда за богато накрытым в саду столом, - а эти невысоки, без острых вершин, как видите – Чатыр-Даг… а вон та – Ай-Петри, дальше Ай-Георгий… вершины плоские, здесь их называют яйлами, что с татарского означает «летнее пастбище».

Прохладный по осени ветер овевал лица мужчин, свободно расположившихся за столом в белых рубашках, сняв сюртуки и галстуки. Журчала вода в мелкой Абдалке, листва все еще зеленела – сентябрь считался здесь летним месяцем, но уже наступил октябрь… что пока еще означало только благословенную прохладу.

- Если пожелаете, Константин Николаевич, то организуем вам экскурсионную поездку в пещеры Чакурчо и Волчий грот – это недалече.

- Благодарю, с большим удовольствием бы, но временем я как раз и стеснен, - зачерпнул Константин плов с кусочками мяса и кураги, застонав от удовольствия: - Не забыть бы благодарить Амалию Петровну – стол накрыт сказочный… блюда все больше незнакомые, но это настоящий пир.

- Долму еще отведайте и юфахаш, а имам-баялды обязательно – сам не так мясо люблю, как овощи, но вы, Константин Николаевич – на свое усмотрение. Здесь, кстати, принято пробовать все, пускай и понемногу, - приветливо угощал гостя хозяин.

Просторный стол был весь уставлен небольшими тарелочками и пиалками с десятками угощений. Глаза разбегались.

- Не принято здесь и спешить уходить от стола, застолья могут продолжаться сколько угодно долго.

- Особенно разительно это отличие после Германских земель, где, кажется, не так принимают пищу, как усердно работают над ней, - отметил Костя, протягивая руку за новым угощением.