Семейные ценности (СИ) - Арская Арина - Страница 8

Я приподнимаю брови выше и сажусь на край кровати. Кладу пижаму на колени и внимательно смотрю на жену, которая неожиданно увидела в уютной хозяйственности угрозу для нашего сына.

Неожиданно.

Или в ней сейчас заговорили женские инстинкты, которые почуяли в Рите соперницу? Поэтому она сейчас полна негативной настороженности по отношению к будущим невестке и сватье?

Вглядываюсь в её красивое лицо с заметными морщинками у глаз, которые появились в последние два года.

— Таким женщинам часто изменяют, Глеб, — Настя слабо и печально улыбается.

Я задерживаю дыхание и не моргаю. Воздух застревает в лёгких, и грудная клетка расширяется и замирает

— Они ведь скучные в браке, — продолжает моя глупая наивная жена рассуждать об изменах, — от таких мужья бегут и ищут драйва.

Я хочу снисходительно засмеяться, но молчу и внимательно слушаю. Делаю вид, что согласен с Настей.

Но нет такой женщины, которой не изменяют. Есть только мужчины, которые изменяют, и мужчины, которые не изменяют. Сейчас я переметнулся на сторону тех, кто не гуляет, но это не заслуга Насти.

— Наш Саша сейчас влюблён, — Настя с материнской заботой вглядывается в мои глаза, — а потом… потом Миле надо быть не курочкой-наседкой, а музой для нашего сына… — ее глаза вспыхивают кокетством, — как я.

Она падает на кровать и ловко подкатывается ко мне. Приподнимается на руках и заглядывает в глаза:

— Я ведь всегда была твоей музой, верно?

— Верно, — я веду пальцем по её скуле, по краю челюсти, а после прижимаю ладонь к её шее.

Настя улыбается, и её глаза закрываются от удовольствия. Она приоткрывает губы, и я вижу кончик языка.

— Загадочная муза и моё вдохновение, — заканчиваю я.

— Вот об этом я и говорю, — вздыхает она и кладет голову поверх моей пижамы на колени, — будет ли Саша смотреть на Милу так, как ты смотришь на меня?

Как же женщины любят обманываться.

Вот моя Веснушка лежит на моих коленях, держит меня за руку и бесхитростно всматривается в мои глаза, а в комнате через дверь Рита баюкает тихой колыбельной, возможно, моего сына.

Она любит меня, верит мне и думает, что она особенная. Что смогла уберечь свой брак от грязи и лжи, потому что не была курочкой-наседкой.

Только вот если бы она знала правду, а правда в том, что от мужской неверности у женщины нет защиты.

Это очередной самообман.

— И я не хочу, чтобы Сашка… — Настя хмурится, — был гулёной. Может, он всё-таки рано женится, а? И… не на той…

— Почему ты так говоришь? — глухо спрашиваю я.

— Я не знаю, — Наст резко садится и встряхивает волосами. — Вот поженятся они, детей нарожают, Сашка начнёт гулять, а потом развод…

— Иди сюда, — притягиваю Настю к себе и прижимаю к груди.

Замираю так с ней на несколько секунд и жду, что в груди загорится тёплый огонь нежности к Веснушке. Жду, что моё сердце отзовётся на её запах, на её тепло, на её доверие, но там сейчас вибрирует лишь тревога и вопрос: «Мой?»

— Хотя… — Настя бубнит, — Никита рядом с Ритой счастливый. Сытый и счастливый, — тяжело вздыхает.

— Да, — опять соглашаюсь я. — Сытый и счастливый.

— И вон ребёнка заделали, — Настя задумчиво чешет нос острыми ноготками, — значит… Всё у них с этим-самым хорошо…

Я криво улыбаюсь, а по позвоночнику пробегает болезненное напряжение. Я хочу резко встать и выйти.

Если Никита уверен, что Максим его сын, то значит у него была близость с Ритой в тот же период, когда я и она…

Но ведь Рита говорила, что муж её даже целовать перестал. Или солгала? Я же в ту ночь соврал о Веснушке и даже не вздрогнул.

Сжимаю челюсти. Я начинаю злиться из-за вероятного вранья Риты.

— Ты будешь должен с Сашкой поговорить, — Рита отстраняется и всматривается в глаза. — Поговори с ним о свадьбе, о том, как быть мужем и о том, что он, как мужчина, должен уметь справляться с соблазнами. Кто если не папа научит жизни?

— Поговорю.

— А я пошепчусь с Милой, — Настя улыбается, — пироги с лисичками — это хорошо и вкусно, но… — она щелкает меня по носу, — вас, мужиков, нельзя много баловать.

9. Мой?

* Глеб *

Через час мы с Веснушкой уже спим глубоким сном.

Мне снится что-то абстрактное и не спокойное. Ворочаюсь во сне, чувствую, как простыни сбиваются под боком, как подушка становится слишком горячей. Мои грёзы становятся чётче.

Мне снится дождь. Я стою под ним, и он льёт, льёт, льёт, и я не могу открыть глаза, потому что вода заливает лицо.

А потом я слышу крик. Детский, тонкий, пронзительный.

С громким выдохом я открываю глаза.

Я почти не осознаю себя. Бесшумно покидаю кровать, выхожу из гостевой комнаты и иду на детские крики.

И вот, я уже наклоняюсь к Максиму через бортик кровати. Мои руки сами тянутся к нему, подхватывают под мышки, и я чувствую, какой он лёгкий. Какой тёплый.

Его тельце напряжено, кулачки сжаты, лицо красное от крика. Я прижимаю его к груди, и он утыкается носом мне в шею.

— Тише. Тише… Весь дом разбудишь…

Начинаю расхаживать по детской и мычать ту мелодию, которой всегда усыплял Сашку, и Максим затихает. Его дыхание выравнивается. Его пальчики разжимаются, как тело расслабляется, становится тяжёлым и доверчивым.

А, может, это и есть Сашка на моих руках.

Может, мне просто снится младенчество моего сына, который скоро женится.

Когда я разворачиваюсь, чтобы сделать еще один круг по детской, то останавливаюсь.

В дверях замерла размытая светлая тень, которая дрогнувшим голосом Риты говорит:

— Ты что творишь, Глеб?

— Он плакал, — растерянно оправдываюсь я и понимаю, что держу на руках Максима. — Я услышал… и пришёл.

И я окончательно просыпаюсь.

Она не двигается. Стоит на пороге, босая, в длинной футболке, и её волосы распущены — русые, мягкие, они падают на плечи, на грудь, и я вспоминаю, как они пахли в ту ночь.

— Отдай мне его, — шепчет она, и её голос срывается.

Она протягивает руки, и я вижу, как они дрожат. Я не хочу отдавать. Я хочу стоять так вечно, чувствуя его тепло, его сонное умиротворяющее дыхание, его вес.

Но я делаю шаг. Я подхожу к Рите так близко, что чувствую её запах: лимон, терпкое мыло и ментоловая зубная паста. В полумраке разглядываю её бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Мой взгляд скользит ниже на искусанные губы, и у меня перехватывает дыхание.

— Отдай его мне… — требует она во второй раз.

Передаю ребёнка. Наши руки касаются на секунду, и я уже совсем забыл, как дышать.

— А теперь уходи, — просит она на грани мольбы. — Иди спать, Глеб. Пожалуйста, уходи.

Только я не могу уйти, пусть и понимаю, что должен.

Не дожидаясь моей реакции, она бесшумно обходит меня и идёт к кроватке. Наклоняется, укладывает Максима на матрасик и накрывает одеялом. Затем сжимает бортик и стоит над сыном.

— Прекрати всё это, Глеб, — выдыхает она.

Я закрываю дверь детской. Прислушиваюсь к тишине и вновь, будто заколдованный, шагаю к Рите.

Я не могу сопротивляться.

Он — не женщина, она — ведьма. Я знаю, что должен уйти, что должен оставить её наедине с сыном, ведь только так будет правильно и логично во всей этой сложившейся ситуации, но… мое тело и разум сейчас не могут прийти к согласию.

Весь этот год тень Риты была со мной. Днём и ночью. Она была моим кошмаром, моей виной, моей совесть и моим последним соблазном.

Я подхожу к ней со спины. Совсем близко, но я ее не касаюсь, но я всё равно чувствую тепло её беззащитного тела, и от макушки до пят прокатывается волна жара и болезненного напряжения. Пижамные штаны становятся тесными.

— Глеб… Зачем ты всё усложняешь? — шепчет Рита, и голос срывается в тихую глубокую хрипотцу.

Я молчу, потому что мне нечего ответить. Я и сам понимаю, что всё усложняю. Я же не дурак и не наивный мальчик, который не знает цену изменам и лжи.