Семейные ценности (СИ) - Арская Арина - Страница 15

— Может, всё-таки ты с нами? — спрашивает она сипло.

— Нет, мам. Я побуду здесь. С Милой, — Саша оглядывается на мою дочь, и в его взгляде я читаю решимость, которой раньше не замечала. — Мы хотели ещё погулять у озера, в поход пойти, а ты отдохни. Приди в себя.

Она хочет возразить. Я вижу, как она набирает в грудь воздуха, но Саша продолжает, и его ладонь сжимает её плечо чуть крепче:

— Мы попробуем обязательно ещё раз, — он заглядывает в её опухшее лицо, и его голос становится совсем тихим. — Слышишь, мама? Немного успокоимся. Придём в себя, — он делает паузу, и я вижу, как его подбородок напрягается. — Ты поймёшь, что сынок уже вырос и что… он скоро женится.

Настя не отвечает. Только её плечи опускаются, и она тяжело, обречённо выдыхает. Она понимает, что спорить с сыном сейчас бессмысленно.

Если он решил остаться с невестой и её родителями, то никто не изменит его решения. Ей, как матери, придётся смириться.

Я наблюдаю за ней и чувствую, как в груди растёт странное, горькое сочувствие. Она не знает, почему сейчас сбегает, но женские инстинкты кричат ей уезжать и увозить мужа.

Никита стоит справа от меня. Он приобнимает тихую Милу за плечи и привлекает к себе. Моя дочь прижимается к отцу.

— Всё будет хорошо, — говорит Никита и целует Милу в висок. — Слышишь, доча? Твой Сашка — молодец. Он всё-таки выбрал тебя. Это он сделал правильный выбор. Ему не с мамой жить, а с тобой.

Он так уверен в своих словах. Так спокоен. Его челюсть расслаблена, а в серых глазах плещется сытое, хозяйское удовлетворение. Он наслаждается. тем, что его семья остаётся под его контролем.

— Но его маме я всё равно не нравлюсь, — глухо отвечает Мила и отстраняется от отца. Она смотрит на Настю, которая наконец убирает ноги в салон и откидывается на сиденье. — Она меня никогда не примет.

Ох, милая, это далеко не самая большая проблема. Ты скоро узнаешь, что крики и оскорбления Насти — это лишь мелкая рябь на поверхности того чёрного океана, который вот-вот поглотит нас всех.

Я пожимаю плечами и говорю тихо, почти шёпотом:

— Просто ты теперь будешь немного иначе строить с будущей свекровью отношения.

Никита одобрительно кивает, а я отворачиваюсь. Если Глеб добьётся ответов... Если Максимка окажется его сыном... то нас всех ждёт катастрофа пострашнее, чем истерика женщины, которую укусила оса.

Я не могу об этом думать. Не сейчас.

Глеб захлопывает багажник. Я вздрагиваю.

Настя обиженно отворачивается от сына и захлопывает дверь машины. Я наблюдаю за ней через лобовое стекло.

Она застёгивает ремень безопасности, и её движения нервные, рваные и злые. Потом она подносит руку к здоровому глазу и смахивает слезу. И мне становится горько.

Она сейчас совершенно не понимает, что происходит, а потом всё узнает… и это её уничтожит как жену, как женщину.

Я не знаю, как мы переживём всё это. Не знаю, к чему придём. Не знаю, как теперь быть дальше.

Если честно, я сейчас хочу просто схватить моего сына и бежать без оглядки. Бежать прочь от Глеба, бежать прочь от Никиты. Хочу спрятаться вместе с моим мальчиком в какой-то очень глубокой и тёмной норе, чтобы никто и никогда нас не нашёл.

Саша отступает от машины и подходит к Глебу, который уже открывает водительскую дверь. Они стоят друг напротив друга: отец и сын. Одинаково широкоплечие, с одинаковым разлётом бровей и одинаковой линией челюсти. Только у Саши в волосах рыжина, а у Глеба — седина.

— Я через два дня вернусь в город, — говорит Саша. — И обязательно буду на юбилее деда. Через неделю. Как и обещал.

Глеб кивает. Его лицо непроницаемо. Я вижу лишь, как на скуле дёргается желвак.

А потом он кидает беглый взгляд в нашу сторону. Его взгляд скользит по Никите, задерживается на Миле и падает на меня. На долю секунды. Всего на одно короткое, обжигающее мгновение.

В его карих глазах я распознаю слишком многое: угрозу, обещание, торжество и странную, пугающую тоску.

Я хочу закричать на него, хочу бросить в него чем-нибудь, хочу, чтобы он испугался и уехал навсегда.

Но я молчу не шевелюсь.

Глеб ныряет в салон на водительское кресло.

Саша возвращается к нам. Он поднимается по ступеням на веранду и встаёт рядом с Милой. Моя дочь тихо, почти беззвучно говорит:

— Я теперь и с твоим дедушкой не очень хочу знакомиться.

Саша обречённо пожимает плечами:

— Если честно, я сам сейчас ничего не хочу.

— Прекратите, — вдруг строго заявляю я.

Машина Глеба мягко трогается с места. Шины шуршат по гравию, а я разворачиваюсь и делаю шаг к входной двери дома. Останавливаюсь на пороге и оглядываюсь на дочь и будущего зятя.

— Это ваша жизнь, ваша любовь и ваша будущая семья, — говорю я твёрдо и мрачно. — Что бы ни случилось в наших семьях, что бы ни случилось в этом мире, вы должны помнить: у вас есть вы. Вы любите друг друга. А остальное — неважно. Вы должны выбирать только друг друга. Не мам и пап. Только друг друга. Что бы ни случилось.

Саша оборачивается:

— Вы правда не обижаетесь на мою маму?

Я качаю головой:

— Нет, не обижаюсь. Совсем не обижаюсь.

Я не вру. Я действительно не обижаюсь на неё. Я её понимаю. Понимаю так, как ни одна женщина не поймёт.

Сглатываю комок слёз и захожу в дом. Я на секунду приваливаюсь к двери. Я закрываю глаза и одними губами, беззвучно, я молюсь всем богам:

— Пусть это будет сын Никиты. Пожалуйста. Пусть это будет сын Никиты...

— И всё равно мама сама не своя, — говорит Мила Никите. — Она и до осы была странная.

Никита отвечает спокойно, с ленцой в голосе:

— Твоя мама просто переволновалась перед знакомством с будущими родственниками. И, как мы видим, не зря.

— Нет, папа. Дело не в этом. У вас точно всё хорошо?

— Что за вопросы, Мила?

— Ты ничего не натворил? — Мила не унимается.

Я задерживаю дыхание. Пауза. А потом мой муж, мой любящий муж, мой “верный” и “заботливый” Никита отвечает с легкой шутливостью в голосе:

— А вдруг это мама что-то натворила?

19. А почему мой бегемотик такой задумчивый?

* Никита *

— А почему мой бегемотик такой задумчивый?

Оленька пробегает кончиками пальцев по моей груди и заглядывает в лицо. Её прохладные подушечки скользят по коже, оставляя дорожку мурашек, и я перехватываю её узкое запястье. Косточки тонкие.

Сжимаю их в своей ладони и чувствую, как часто бьётся пульс под большим пальцем.

В спальне полумрак. Плотные шторы цвета топлёного молока задёрнуты неплотно, и сквозь узкую щель пробивается острая полоса послеполуденного солнца. Она рассекает комнату пополам, падает на смятую простыню, на голое Олино бедро.

Пахнет нами. Нашей страстью. Нашими телами. Сладкий запах, и я дышу глубоко, чтобы запомнить его.

Целую ладонь Оленьки и отпуска.

— За дочку переживаю, — честно отвечаю я и закидываю руки за голову.

Сцепляю пальцы в замок на затылке и смотрю в потолок. Он белый, идеально ровный.

— Сильно она расстроилась из-за того, что будущая свекровь оказалась истеричкой, — вздыхаю я. — А зять вот мой будет толковым… Он мне нравится.

Оля капризно дует губки. Она садится, и простыня сползает с её плеча. Её густые тёмные волосы рассыпаются плечам и прилипают к вспотевшей шее. Она сердито хмурится на меня.

Совсем не такая, как моя Рита.

В Рите есть женская сила, плотская, земная, тёплая.

А Оля... Она знойная и очень страстная женщина.

Мне нравится этот контраст. Рита — дом, тепло и пироги. Оля — десерт, острый и сладкий, который можно есть только украдкой.

— Ты и так эти выходные был с семьёй, — Оля капризно дует губки и садится прямо, сердито хмурясь на меня. — А сегодня ты должен быть только моим, а ты опять мыслями с дочкой.

— А как мне не переживать? — я вновь вздыхаю и провожу ладонью по лицу, стирая невидимую усталость. — Моя принцесса замуж выходит.