Студент: Чужие Деньги (СИ) - "LikanTrop" - Страница 36

— Эх, Вася, Вася… — покачал головой Вова. Он уже знал, что именно этот веснушчатый рыжий пацан оказался тем самым наводчиком на его хату. Третий из домушников, Федор, раскололся до жопы, едва они прижали его к стенке. Взгляд Вовы упал на газету, валявшуюся на столе рядом с телом Коти. Пододвинув рукой, оторвал уголок с корявыми каракулями. Прочитал. Помолчал несколько секунд, потом сунул в карман и прошептал, скорее в пустоту, чем для кого-то конкретно:

— Жаль пацана.

— А это, по ходу, Кисляк, — Рэмбо кивнул на распластанное тело уголовника. — Пырнул дважды, а потом словил две пули. Вторая — в сердце.

Он аккуратно перешагнул через лужу крови, присел на корточки рядом с Котей. Мельком осмотрел входные раны, потом взял со стола карандаш и осторожно, словно хирург скальпелем, приоткрыл им горловину мешка, который сжимали пальцы мертвого парня. Мешок был туго набит деньгами.

— А это наши бабки, — констатировал Роман, мельком глянув на Вову.

— Деньги с мешком забираем. Остальное не трогаем, — распорядился Вова, оглядывая комнату цепким взглядом. — Ментам анонимный звонок сделаем, пусть забирают. После через Славу-летёху заберем Котю и похороним по-человечески.

— Ствол жалко, — констатировал Роман, кивнув на «Макаров», валявшийся на полу в лужице крови.

— А что поделать? — пожал плечами Вова, разворачиваясь полубоком. — На нем теперь труп.

Он быстро, но спокойно рассовал пачки купюр по карманам куртки, потом взял и вывернул наизнанку мешок, после чего протянул Шише.

— На, сожжешь потом. На нем кровь.

Шиша молча кивнул и сунул тряпицу за пазуху фуфайки.

— Уходим по одному, с интервалом в две минуты, — скомандовал Вова.

Парни молча кивнули. Первым скользнул к выходу Шиша. Через паузу — Вова. Только Рэмбо задержался на пороге спальни. Он еще раз пробежался глазами по комнате: трупы, застывшая поза Коти, газета с оторванным уголком. Сделав шаг к столу, Рэмбо перевернул «комсомолку» сложил вдвое и кинул в угол комнаты на стопку валяющихся в беспорядке книг. Вроде ничего не забыли, ничего лишнего не оставили. Порядок. Он бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь.

Через десять минут парни стояли и курили у белой «девятки», припаркованной сбоку в стороне от дома Кисляка, в тени голых тополей. На заднем сиденье, пристегнутый к дверной ручке, сидел водила домушников — Федор. Глаза его бегали, лицо было мокрым от пота, несмотря на декабрьский холод.

За рулем, высунув руку с сигаретой в открытое окно, сидел молодой парень, недавно прибившийся к афганцам, — Гена по прозвищу Крокодил. За «речку» он попал под самый занавес компании, меньше года назад, но свой след, и не только в душе, война оставила и на нём. Был он троюродным братом Рэмбо, а потому тот сразу взял шефство над пацаном, раз уж сам привел его в бригаду Вовы Сержанта.

— Чо с этим делать будем? — кивнул в сторону машины Роман, выпуская холодный воздух изо рта в ночное небо. Глаза его были пусты, в голосе чувствовалась безразличность к происходящему.

— Да чо делать? — пожал плечами Сержант, затягиваясь. — С Геной в лес его свозите. Припугните, чтобы из города валил и молчал. Да и хрен с ним. Не гасить же его теперь.

— Хорошо, — спокойно ответил Роман.

Но в глубине его рыбьих глаз на долю секунды что-то мелькнуло. Впрочем, спрашивать, что именно, никто не стал. Парни молча кивнули друг другу, докурили и разошлись.

Рэмбо прыгнул на переднее пассажирское сиденье «девятки» и посмотрел на своего родственника. Молодое, симпатичное, где-то даже смазливое лицо с короткой темно-русой прической повернулось к нему, обнажая некрасивый рваный шрам, тянувшийся от уголка губ через всю левую щеку. За такой шрам Гену и прозвали Крокодилом. Ну еще и за подходящее имя, наверное.

— Куда щаш? — спросил он, слегка шепелявя, западая на букву «с». Рукопашная схватка в «зелёнке» лишила парня не только красоты, но и нормального голоса.

— По Дмитровке, за Красную горку, — ответил Рома, берясь за верхнюю ручку. — Там покажу.

— Пацаны! Я ж всё сказал, блин! Куда вы меня? Я ж никому ничего, а? — послышался с заднего сиденья ноющий голос Федора.

Впрочем, братья не ответили. Ни один, ни второй. Только Роман коротко глянул в зеркало заднего вида, и в этом взгляде Федор прочитал ответ на свой вопрос. И замолчал, испуганно вжавшись в сиденье. 

— Пацаны! Я всё понял уже! Ну в натуре! Я — могила! — умоляюще, снизу вверх посмотрел на Романа и Гену Федор.

Стоял он в свежевскопанной — правда, совсем неглубокой — яме. В руках у домушника была штык-лопата, а рядом из земли торчал лом. В воздухе, в этом покрытом непроглядной тьмой лесочке, явственно чувствовался запах жженой соляры — декабрь, землю пришлось «греть».

— Долго провозились, — тихо проговорил Рэмбо. — Держи его на мушке, — скомандовал Крокодилу.

Гена кивнул и поднял сжимаемый в руке ТТ, направив ствол в грудь Федору. Тот вздрогнул, но смотреть на черную дыру дула не стал — уставился в землю под ногами.

Рома сделал шаг к краю ямы, навис над домушником, и заговорил спокойным, почти домашним голосом:

— Надеюсь, ты всё понял? Никому и ничего? — Пауза. Тишина. Только мотор «девятки» мерно тарахтел за спиной. — Лопату кидай сюда.

— Ага! — Федя приободрился, с облегчением выдохнул и швырнул лопату к ногам своих пленителей. — Да конечно, понял, пацаны! Я никому! Ваще! Я ж, блин, в нату…

Он тараторил, как заведенный, почти выкрикивая слова, захлебываясь собственной скороговоркой. Рома спрыгнул в яму. Федор даже не заметил — продолжал сыпать обещаниями, глядя куда-то в сторону Гены, в ствол.

А потом договорить не смог.

Вместо речи изо рта раздался сипяще-хрипящий звук.

За секунду до этого Рома плавным, быстрым отработанным шагом зашел за спину домушнику. Одним отточенным, слитным движением накинул на горло гитарную струну как удавку, подбил жертве ноги и принялся душить.

В тишине ночи слышались только хрипы задыхающегося, лязганье затвора — Гена передернул ТТ на всякий случай — и ровный гул мотора «девятки». В кино кажется, что душить это быстро, однако на самом деле этот процесс может занять и пять, и шесть минут.

Роме хватило четырех, после чего в лесу остался слышен только мотор.

— Вова же шказал отпуштить? — удивленно прошепелявил Гена, опуская ствол, и снимая курок с боевого положения. На его молодом, изуродованном шрамом лице застыла тень недоумения. Не то чтобы ему было жалко Федора — просто приказ есть приказ.

Рэмбо не ответил сразу. Он нагнулся, двумя пальцами прижался к сонной артерии трупа, потом с другой стороны, убедился — пусто. Скинул шнур тут же — возле тела. Движения — спокойные, хозяйственные. Будто домашними делами занимался.

— Он разболтает, — пояснил наконец Роман, выпрямляясь. — Может, не сразу. Выпьет — и разболтает. Дружбану какому, бабе под настроение. А потом пойдут слухи, а за слухами — менты.

Парень нагнулся и вытянул ноги Федора так, чтобы они лежали ровно вдоль края. Тело послушно заняло свое последнее пристанище. Рэмбо говорил, не поднимая глаз, будто разговаривая сам с собой:

— Вова добрый. Не понимает, что происходит. Слава вот понимает. А Вова — нет. — Он выпрямился, глядя на Гену в упор пустыми, холодными глазами. В глубине этих глаз была только тьма. — Бери лопату.

Худощавый брюнет легко выпрыгнул из ямы наверх.

— Щаш, — кивнул Гена. Нагнулся, схватился за черенок, вонзил штык в рыхлую кучу земли.

— Мы на войне, Ген, — сказал Роман после короткой паузы. Он стоял чуть поодаль, глядя в непроглядную тьму лесопарка. Сосны черными свечами уходили в небо, где сверкали звезды. — И там были. И здесь теперь, на войне.

Новая лопата полная земли отправилась в яму. Еще одна.

— Я в одном из первых рейдов за речкой тоже пожалел пастушка. Молодой совсем — лет десять. Обещал, что не скажет…

Рома замолчал.

В глубине его пустых глаз неожиданно запылали два костерка — отблески давней боли, которую он, казалось, похоронил навсегда. Голос стал тихим, почти шепотом: