Восхождение Морна. Том 5 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 70

— Да.

— Да? — вспыхнула девушка. — И это всё?

— А тебе что нужно? Объятия, слёзы и мольбы о прощении? Не по адресу.

Злата дёрнулась, и рёбра тут же напомнили о себе, вбив раскалённый гвоздь куда-то под левую лопатку. Она зашипела, обхватила себя руками и несколько секунд просто дышала, пережидая волну.

— Я ненавижу тебя, — произнесла она, когда боль отступила. — Ненавижу с того дня, когда…

— Заткнись.

Злата замолчала, потому что в этом «заткнись» было столько всего, что она физически почувствовала, как захлопнулась дверь, за которую её не собирались пускать.

— Я видел, что ты сделала на складе, — сказал Шост после паузы. — Видел, как ты подползла к этой ледяной девке и схватила её за ногу.

Злата промолчала.

— Ты влила в неё свой дар, чтобы она ударила сильнее, — продолжил мужчина, и голос у него стал жёстче, суше, как у человека, который разбирает чужую ошибку и злится на каждую деталь. — Увидела, что Озёрова на взводе, сообразила, что твоё усиление превратит её удар в такой, от которого Туров не оправится, и нажала на спуск. Красивый расчёт для человека, который лежит на полу с отбитыми рёбрами и у которого полторы секунды на всё про всё.

Он повернулся к ней, и в рыжих отблесках костра его лицо казалось вытесанным из того же камня, на котором он сидел.

— Только вот одна загвоздка, умница. Озёрова была в аффекте, и ты влила в девчонку, которая себя не контролирует, столько энергии, что та могла снести полсклада вместе со всеми, кто в нём находился, включая тебя. И когда ты хваталась за её ногу, ты прекрасно понимала, что она с той же вероятностью могла развернуться и размазать тебя по стене, с какой ударила в Турова.

— Понимала, — ответила Злата, глядя в чёрное небо. — Но вариантов получше у меня просто не было. Туров собирался меня убить, Морн не смог его переубедить, так что какая разница, от чего подыхать?

Шост смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах Злата увидела нечто, чему не могла подобрать названия. Не злость, не презрение, а что-то похожее на усталость человека, который слишком давно несёт ношу, которую нельзя положить.

— Идиотка, — сказал он наконец. — Талантливая, конечно, но идиотка.

— Это, видимо, семейное.

Шост дёрнул уголком рта, и на секунду Злате показалось, что она увидела нечто похожее на усмешку.

Ветер сменил направление, и оттуда, из темноты за первым порогом, потянуло сладковатой гнилью, перемешанной с чем-то металлическим, от чего волоски на руках встали дыбом, а в животе поселился холодок, не имевший никакого отношения к температуре воздуха. Злата покосилась в сторону Мёртвых земель и быстро отвела взгляд, потому что в темноте нечего было разглядывать, но от этого «нечего» почему-то делалось только хуже.

— Куда ты меня тащишь?

— За Урал. Через три порога.

— Через Мёртвые земли, — она произнесла это медленно, как будто проговаривала вслух диагноз, в который не хотела верить. — Ты собираешься протащить меня через Мёртвые земли. С трещиной в рёбрах, обожжённую, без магии, без оружия, без…

— У тебя есть я.

— О, это меняет дело, — Злата фыркнула, и фырканье тут же перешло в кашель, а кашель в стон, потому что рёбра не одобряли ни одного из этих действий.

Шост подождал, пока она откашляется, и продолжил голосом, который звучал примерно так же утешительно, как скрип лопаты по мёрзлой земле:

— За Уралом нет имперских законов. Нет Турова, нет Академии, нет ватаг. Если доберёмся, можно будет попробовать начать всё сначала. Если нет…

Он не стал договаривать, но Злата и так услышала недосказанное: если нет, то их кости останутся где-то между вторым и третьим порогом, и через год по ним будет ползать что-нибудь многоногое и очень голодное.

— Но нас ведь начнут искать?

— Не начнут. Для всех Сечи ты мертва. Склад обрушился, лава залила обломки. Я использовал особый состав, тот, что при контакте с водой даёт паровой взрыв. Туров мужик нетерпеливый, поэтому захочет побыстрее убедиться в твоей смерти и прикажет Суслику залить всё водой, как мы с ним делали десятки раз. Только раньше я всегда запускал лаву, которая гаснет без последствий, а в этот раз нет. Так что когда они попытаются потушить завал, рванёт так, что от обломков останется оплавленная яма, и копать там будет нечего.

Злата уставилась на него.

— Ты заранее это спланировал?

— Я знаю, как Туров думает. Десять лет рядом с ним ходил. Он предсказуем, когда злится, а после того, что ты вытворила, он был в бешенстве.

Шост помолчал и добавил ровно:

— Может это сработает, а может нет. Если Кондрат окажется умнее, чем я думаю, и дождётся, пока лава остынет сама, то рано или поздно поймёт, что под завалом никого нет. Но к тому времени мы будем далеко, и искать нас в Мёртвых землях он не станет, потому что даже Туров не настолько безумен.

Злата уставилась на огонь и попыталась осознать, что её жизнь, какой она была последние три года, со всеми интригами, планами, врагами и жалкими победами, только что закончилась. Навсегда. Кто-то взял и вырвал страницу из книги, а на освободившееся место не вклеил ничего.

Все её знакомые думают, что она мертва. Подружки, которые не были подружками. Преподаватели, которым было плевать. Мальчишки, которые ходили за ней хвостом и разбежались бы при первых неприятностях. Ни по кому из них Злата не почувствовала и тени сожаления, и от этого делалось не грустно, а как-то пусто, потому что три года жизни схлопнулись в ничто, и оказалось, что терять в принципе было нечего.

Был только один человек, которого бы она снова захотела когда-нибудь увидеть.

Морн. Который торговался за её жизнь с Туровым, хотя мог просто забрать своих и уйти. Который обращался с ней как с человеком, а не как с красивой вещью, которой хочется завладеть. Который посмотрел на неё, оценил её дар и увидел что-то помимо смазливой мордашки. И именно от этого сейчас было больнее всего, потому что впервые в жизни кто-то отнёсся к ней нормально, просто так, без задней мысли, и этого человека она больше никогда не увидит.

— Это ничего не меняет, — произнесла она тихо. — Я всё равно тебя ненавижу.

— Знаю.

— И ты ненавидишь меня.

Шост не ответил сразу. Он смотрел в темноту за порогом, и Злата видела, как напряглись жилы на его шее, будто он удерживал что-то, что рвалось наружу, и не мог решить, выпустить или задавить.

— Нет, — произнёс он наконец.

Злата хотела сказать что-нибудь злое, ударить в это «нет» и разбить его на куски, потому что так было бы проще, привычнее, потому что ненависть она умела, а вот это другое было чем-то, к чему она не знала, как прикоснуться. Но промолчала, потому что этот человек только что обрушил на себя собственную лаву, похоронил их обоих под тоннами камня и огня, чтобы весь склад поверил в их смерть, а потом вытащил её из-под обломков и утащил за порог, бросив ватагу, город и жизнь, которую строил годами. И сколько бы она ни ненавидела его за то, что случилось в детстве, спорить с этим было трудно.

— Вставай, — сказал Шост, поднимаясь. — Привал кончился. До рассвета ещё нужно пройти длинный путь.

Злата попыталась встать и поняла, что это будет значительно сложнее, чем она предполагала, потому что рёбра орали благим матом, обожжённое плечо отказывалось двигаться, а ноги, пролежавшие неизвестно сколько, были ватными и непослушными.

Она поднялась на четвереньки, потом на колени, потом кое-как выпрямилась, покачнулась и вцепилась в ближайший валун, чтобы не упасть. Шост стоял рядом и не помогал. Не потому что не мог, а потому что знал: эта девчонка скорее сдохнет, чем примет от него руку.

Злата выпрямилась, обхватила себя за рёбра здоровой рукой и посмотрела назад, туда, откуда они пришли.

Сечь лежала далеко внизу, россыпью тусклых огней на фоне чёрной равнины: сторожевые вышки, факелы у ворот, мутное свечение магических фонарей на главных улицах. Маленький, жалкий, упрямый город на краю мира, который каждое утро просыпался и делал вид, что всё в порядке, хотя в порядке не было ничего, и все это знали.