Восхождение Морна. Том 5 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 27

Данила понимающе качнул головой. Лишних слов не требовалось: если Ярцева со всей её спесью выглядит как жертва подворотни, значит, в Академии завёлся кто-то куда опаснее ревнивой магини. Он бесшумно скользнул в тень арки, следуя за Златой, а ко мне подошла Маша. Её голос заметно дрожал:

— Артём, Серафима ведь не… она не сорвётся снова?

— Не сегодня, Маш. Если Серафима покажется — ко мне её сразу не веди. Пусть немного остынет для начала.

Маша нервно кивнула и поспешила прочь, оставив меня один на один с пустеющей площадью.

Я медленно выдохнул, глядя на свои руки. Они всё ещё подрагивали — то ли от пережитого холода, то ли от осознания того, как легко я только что едва не сломал девушку, которая готова была убить ради меня. Но сейчас меня тревожило другое.

Такие, как Злата Ярцева, начинают молчать не тогда, когда им стыдно. И даже не тогда, когда им больно. Они закрывают рот только тогда, когда им смертельно страшно.

Только вот, что её так напугало…

Я опустил взгляд и замер. Там, где только что стояла Злата, судорожно вцепившись в каменное ограждение, на подтаявшем инее темнел крохотный лоскут ткани. Я присел и осторожно поднял находку. Это была небольшая нашивка, неприметная с виду, но среди чёрных нитей отчётливо проступал кроваво-красный череп.

В Сечи этот символ знали все, но мало кто видел его вживую. Метка смерти. Знак кровной мести, означающий только одно: приговор вынесен, обжалованию не подлежит, а исполнение — всего лишь вопрос времени. И судя по данным, которые выдавал мне дар, сшили её вчера и тогда же, видимо, вручили рыжеволосой.

А это значило только то, что Злате Ярцевой осталось жить не больше недели…

Интерлюдия

Цена защиты…

Она делала всё правильно.

И именно это было невыносимее всего. Она следовала каждому слову и каждому совету, который получила — давила в ответ на давление, держала лицо, не позволяла ему видеть то, что творилось внутри. Она выполнила всё до последней буквы, и всё равно получила вот это: остывающий камень под собой, лёд у ног и его голос в голове, от которого никуда не деться.

«Я не нуждаюсь в защитнике, Сима…»

Горячие слёзы потекли по щекам, и она даже не стала их вытирать.

Выходит, что всё пошло не так ещё раньше. Возможно, в какой-то момент она перестала следовать чужим словам и начала действовать от себя, совершенно забыв, чем это обычно заканчивается.

— Дура, — едва слышно выдохнула она себе под нос.

Вода у самого берега покрылась тонкой прозрачной коркой, которая поползла по поверхности беззвучной паутиной. Серафима этого не замечала. Внутри всё сжималось и темнело, и следующие слова вырвались уже громче, со злой и бессильной яростью, которую не было сил сдерживать.

— Дура… Какая же я дура, дура, дура!

Ледяная корка у берега звонко треснула и рассыпалась на мелкие осколки. Морозная дымка сковала прибрежные камыши, превращая их в хрупкое стеклянное кружево, и тёмная речная рябь у её ног подёрнулась новым слоем льда, гораздо плотнее и толще прежнего. Серафима судорожно растёрла ладонями мокрое лицо и уставилась на свои бледные дрожащие пальцы.

Единственный человек, который мог сейчас помочь, уже наверняка знал, где её искать, и это единственное, что удерживало её от окончательного погружения в эту чёрную воду. Серафима закрыла глаза и почувствовала, как память сама потянула её назад, в ту же темноту, только трёхлетней давности.

Только тогда вместо реки был грязный переулок, а вместо остывающего камня холодная брусчатка.

Тот студент был первым за всё время после ссылки, кто отнёсся к ней по-человечески. Просто поговорил, пошутил, предложил прогуляться, и она, как последняя дура, поверила в то, что вечер может оказаться обычным. Что здесь, в этой дыре, тоже могут быть хорошие дни.

Она даже успела немного расслабиться, и именно тогда он позволил себе лишнее. Сначала осторожно, как будто проверяя границу, а потом увереннее, когда решил, что границы не существует. Голос стал другим, липким и абсолютно спокойным в своей безнаказанности.

— Да брось, это Сечь, тут долго не ломаются, — сказал он с такой лёгкостью, будто произносил это не впервые.

А в следующее мгновение его рука скользнула ей под юбку.

Серафима не отреагировала сразу. Тело просто отказалось понимать, что происходит — мозг ещё пытался найти какое-то объяснение, какую-то логику в этом движении, пока пальцы однокурсника уже скользили по коже, поднимаясь всё выше и выше. Она стояла, вжавшись спиной в стену, и смотрела на него с тем стеклянным, пустым ужасом, с каким смотрят на что-то настолько неправильное, что разум просто не успевает это переварить.

А потом он сжал её попку, и схватил пощёчину раньше, чем она успела осознать собственное движение.

Он замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё так, как смотрят на что-то мелкое и неожиданно доставившее неудобство. В его глазах не было ни боли, ни стыда. Только раздражение, моментально перешедшее в злость.

— Ах ты тварь, — выдохнул он сквозь зубы, и в следующую секунду бросился на неё.

Она не успела отступить, только почувствовала, как что-то внутри резко и окончательно сорвалось. Холод хлынул сам, без решения и без усилия, и в следующее мгновение переулок наполнился глухим ударом и звоном осыпающейся крошки. Иней полз по её вытянутой руке медленно и равнодушно, добираясь до локтя, до плеча, до самой ключицы, а она стояла и смотрела на собственные пальцы, не понимая, чьими они стали.

Одногруппник почти не двигался, только хрипло дышал, и этот звук привёл её в чувство быстрее, чем что-либо другое. Серафима опустила взгляд на собственную руку и увидела иней, который медленно полз по коже, добираясь до локтя, затем до плеча и до самой ключицы.

Она ведь знала, что это может случиться. Просто не думала, что так скоро и так глупо.

Подумать только — ещё совсем недавно в городе, ещё не знала ни улиц, ни людей, а за спиной уже шептались. Психичка. Неуравновешенная. Серафима слышала это краем уха, но убеждала себя, что со временем они узнают её настоящую и тогда эти слухи прекратятся.

И вот теперь в тёмном переулке лежал человек, который хрипел и не двигался, а её пальцы были в инее по самое плечо. Этот случай станет последним кирпичиком в становлении её образа опасной психички.

Тем временем парень зашевелился. Он начал медленно подниматься, опираясь ладонью о стену, и в этот момент на его запястье вспыхнула печать. Сначала тускло, потом ярче, разгораясь с каждым судорожным вдохом.

Страх наконец добрался до ног Серафимы, и она побежала. Просто вперёд, пока камни мостовой не сменились утоптанной грязью, фонари не остались где-то позади и темнота не сомкнулась вокруг достаточно плотно, чтобы никто не мог разглядеть её лица.

Она почти успела поверить, что всё наконец закончилось, когда едва не врезалась в двух мужчин, стоявших поперёк переулка. Серафима отшатнулась, пробормотала что-то извиняющееся и попыталась обойти их стороной. Но один присвистнул, внимательно её осмотрев, а второй поймал за запястье и не отпускал.

— Куда торопимся, милая? — хмыкнул он.

Серафима попыталась выдернуть руку, но безуспешно. Несколько секунд она просто стояла и смотрела на чужие пальцы, сжимавшие её запястье, не в силах поверить в то, что это снова происходит.

Только что она убежала от одного ублюдка, который захотел сделать ей больно, и уже почти убедила себя, что самое страшное позади. Что сейчас она добежит до света, до людей, до чего угодно — и всё закончится. Но в итоге Серафима просто угодила в следующую ловушку.

Его приятель шагнул в сторону, отрезая единственный выход, и окинул её тем медленным взглядом, от которого кожа покрывается мурашками. Серафима подняла свободную руку ладонью вперёд и тихо попросила оставить её в покое. Внутри уже поднималось что-то тёмное и неотвратимое, но те двое были слишком заняты собой, чтобы заметить, как по кирпичной стене за её спиной расползался иней и как лужа у ног затягивалась льдом с тихим потрескиванием.