Восхождение Морна. Том 5 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 15

— Ладно, ладно, не смотри на меня так, — он хлопнул Игоря по плечу так, что тот покачнулся. — Девки подождут. А ты расслабься, наместник. Помощь пришла и дальше будет намного легче.

Глава 5

Праздник с привкусом холода

Кружка выскользнула из пальцев и грохнулась на стол, расплескав пиво по столешнице и заодно по рукаву Марека. Правая рука, которая ещё утром уверенно держала меч, отказывалась держать глиняную посудину — пальцы разжимались сами, будто кто-то перерезал верёвочки, за которые они крепились к ладони.

Я перехватил кружку левой. Та пока ещё слушалась, хотя «слушалась» — очень сильное слово для руки, которая дрожала на каждом глотке и половину пива доносила не до рта, а до подбородка. Ещё пара таких вечеров, и я освою технику питья носом.

Марек покосился на лужу пива, стряхнул капли с рукава двумя короткими движениями и вернулся к наблюдению за залом.

— Рёбра? — спросил он, не оборачиваясь.

— Пальцы.

— Покажите.

— Марек.

— Наследник.

Мы посмотрели друг на друга. За сегодня этот ритуал повторился уже несколько раз: он пытался меня лечить, я отказывался, он настаивал, и в итоге кто-то из нас сдавался. Обычно я, потому что Марек мог повторять «покажите» с неизменной интонацией до тех пор, пока солнце не взойдёт, сядет обратно и взойдёт снова.

Я протянул правую руку. Он взял её обеими — осторожно, как берут раненую птицу, хотя выглядел при этом так, будто проводит инспекцию казарменного инвентаря. Согнул каждый палец, проверил сухожилия, нажал на костяшки. Я не дёрнулся, хотя средний палец отозвался безумной болью.

— Трещина, — сказал Марек. — Средний и безымянный. Скажу Наде, чтобы приготовила тебе восстанавливающую мазь. Но дня на три придётся забыть о тренировках.

— Максимум — два.

— Три.

— Марек, у меня ещё восемь рабочих пальцев и две ноги. Я не при смерти.

— Вы и при смерти скажете то же самое.

Тут он, к сожалению, был прав.

Марек аккуратно положил мою руку на стол, придвинул кружку к левой и откинулся на спинку лавки, скрестив руки на груди. Его мысли сейчас были заняты тем же, чем и мои, а именно рассказом Себастьяна, который я передал капитану сразу после боя. Кто-то стоял за сегодняшним спектаклем на арене, кто-то без лица, без имени и без внятных намерений, и это раздражало меня значительно больше, чем сломанные пальцы.

Но думать об этом прямо сейчас было всё равно что собирать мозаику в темноте: фрагменты есть, картинки нет, а вокруг шумит таверна и пахнет подгоревшим мясом, прокисшим пивом и потом нескольких десятков человек, каждый из которых считает своим долгом хлопнуть меня по плечу и рассказать, как именно я победил.

Думать нам, впрочем, откровенно мешали.

Таверна «Медный котёл» была набита так, что хозяин, худой жилистый мужик с вечно мокрым полотенцем на плече, метался между столами с выражением человека, который не мог решить, радоваться ему или плакать. Дело в том, что половина Сечи почему-то решила, что моя победа — это их личный праздник, и пришла его отмечать, а бочки пустели быстрее, чем он успевал выкатывать новые.

Ко мне подходили незнакомцы. Хлопали по плечу, неизменно по больному, ставили передо мной кружки, которые я не мог поднять, и пересказывали бой в версиях, которые уходили всё дальше от реальности с каждым новым пересказом. Один здоровяк с красной мордой и руками грузчика, из тех, что разговаривают громче, чем думают, клялся, что видел, как я метнул магическую молнию. До которой мне, к слову, ещё учиться и учиться, но его это не смущало.

— Вот такая! — он развёл руки шире плеч. — Синяя! Прямо в грудь тому огненному!

Второй, постарше, с аккуратной бородкой, которую он поглаживал после каждой фразы, будто проверял, на месте ли она, замотал головой.

— Да не было никакой молнии, ты чего! Зато он медведя голыми руками задушил. Я сам видел!

Потапыч сражался на моей стороне, но мужика с бородкой такие мелочи совершенно не смущали.

Третий, тощий, лысый, с бегающими глазками завсегдатая всех таверн разом, слушал обоих, хлебал пиво и наливался праведным возмущением с каждым глотком. Наконец он хлопнул кружкой по столу так, что у соседей подпрыгнули тарелки.

— Да вы чё вы оба несёте? Вы на арене-то были вообще или с чужих слов гоните?

— А ты был, что ли? — здоровяк насупился.

— Был! Вот всё видел вот этими вот глазами! — лысый ткнул себя пальцами в глаза, чуть не выколов один. — Когда девчонку огнём приложили, Морн сам на медведя запрыгнул, заорал как бешеный и верхом на нём в огневика влетел!

— Погоди, — здоровяк нахмурился, и было видно, что думать и говорить одновременно ему очень непросто. — Он что, кидал молнии, пока ехал верхом на медведе?

— А чему ты удивляешься? — торговец погладил бородку. — Руки-то свободны. Сидишь на медведе, кидаешь молнии. Удобно.

— Да какие молнии? — лысый аж подпрыгнул на лавке. — Я же говорю, он верхом на фамильяре был! Без всяких молний! Просто на медведе! А молнии ваши… — он замялся на секунду, потом махнул рукой. — Может, потом кидал. Не знаю. Я в какой-то момент отвернулся, у меня пиво проливалось.

Здоровяк открыл рот, собираясь возразить, но торговец его опередил:

— А я слышал, что медведь ещё и огнём дышит. Это правда?

— Да кто тебе такое сказал?

— Мужик у стойки. Вон тот, рыжий.

Все трое повернулись к стойке. Рыжий мужик мирно пил пиво и понятия не имел, что только что приписал Потапычу способность к огненному дыханию.

Если эти трое продолжат в том же темпе, к утру Потапыч будет дышать огнём, стрелять молниями и, вероятно, разговаривать на трёх языках.

Да уж… каждый раз одно и то же: стоит мне сделать что-нибудь заметное, как история обрастает такими подробностями, что через неделю я сам себя не узнаю. Не удивлюсь, если в столице уже считают, что я порождение древнего демона, который выбрался из преисподней, захватил тело изгнанного Морна и теперь собирается захватить Империю.

Хотя, если подумать, насчёт демона они будут не так уж далеки от истины. Тело-то Артёмкино я действительно занял, так что разница между мной и демоном — вопрос терминологии.

Впрочем, сейчас это тело выглядело так, что ни один уважающий себя демон в него бы не полез. Рёбра скрипели при каждом вдохе, бедро пульсировало под повязкой, а обожжённое предплечье было замотано в столько слоёв, что напоминало недоделанную мумию.

Выглядел я паршиво, но в Сечи на это никто не обращал внимания: если после боя ты сидишь, а не лежишь, значит победил, а если победил, значит заслужил выпивку. Вот только пока я тихо сидел в углу, пытаясь донести пиво до рта левой рукой, кое-кто праздновал победу с куда большим размахом.

Сизый, например, забрался на центральный стол у камина. Причём именно на стол, потому что звёзды не сидят на лавках вместе с простыми смертными. Он скрестил птичьи ноги, расправил перья и принимал восхищение публики с видом полководца, вернувшегося с триумфальной победой.

Вокруг него сгрудилось человек пятнадцать: ходоки, зеваки, пара студентов и один пожилой мужик, который, кажется, зашёл сюда случайно выпить кружку пива, но проникся и уходить уже не собирался.

— … и тут он на меня! — Сизый размахивал руками так широко, что ближайшим слушателям приходилось отклоняться, чтобы не получить когтями по лицу. — Здоровый, с двумя мечами, глаза бешеные! А я что? А я стою! Один! Братан за спиной лежит, медведь на другом конце арены, помощи ноль! И этот на меня прёт, а я ему — бац!

Бита со свистом рассекла воздух в опасной близости от чьей-то головы. Мужик пригнулся, но не обиделся, потому что обижаться на Сизого в этот вечер было всё равно что обижаться на праздничный фейерверк за то, что искра попала в глаз.

— Прямо в челюсть! Он — бах! — на песок! Лежит! А я стою над ним и говорю: «Это тебе за братана!»

Насчёт последней фразы Сизый не соврал, а вот всё остальное было, скажем так, творчески переосмыслено. Причём с каждым пересказом масштаб подвига рос. Я слышал уже третью версию за вечер, и если дело пойдёт так дальше, то к четвёртой окажется, что Сизый вообще сражался в одиночку, пока я попивал чаек где-то на краю арены.