Восхождение Морна. Том 5 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 10

Потапыч зарычал, крутнулся на месте, но Маша уже им не управляла — просто держалась, вцепившись в шерсть на голых рефлексах, а глаза стали стеклянными и пустыми. Медведь топтался, рычал, мотал головой, потому что хозяйка перестала давать команды, а без команд он оставался просто очень большим и очень злым зверем, который не знал, куда направить свою ярость.

Я подбежал к ним. На спине у Маши тлела прожжённая дыра в мантии, но кожа под ней была только покрасневшей — дар впитал почти весь удар. Никакого настоящего урона девочка не получила. Только вот Маше хватило даже отголоска боли, чтобы провалиться в панику, из которой не вытащит никакая логика.

Она сидела на Потапыче, вцепившись в загривок побелевшими пальцами, и мелко тряслась всем телом. Дыхание частое, рваное, глаза распахнуты, но не видят ничего перед собой. Я знал это состояние — девочка сейчас была не здесь, а где-то глубоко внутри, в том месте, где живёт её старый, привычный ужас перед болью, и весь мир сжался до одного-единственного желания: спрятаться, исчезнуть и перестать существовать.

— Маша, — позвал я не громко. Так, чтобы голос дошёл до неё, а не напугал ещё сильнее.

Она повернула ко мне лицо. Мокрое, перекошенное, с такой мешаниной в глазах, что мне не нужен был дар, чтобы прочитать всё разом: ужас, стыд за этот ужас, злость на себя за то, что снова сломалась, и отчаяние девочки, которая так хотела быть полезной и чувствовала, что подвела.

— Послушай меня, — я поймал её взгляд и держал, не отпуская. — Ты вышла на эту арену. Ты проломила ворота верхом на боевом медведе, влетела в бой против трёх взрослых мужиков и не повернула назад. Ты уже сделала больше, чем кто-либо мог от тебя ожидать. Слышишь? Больше, чем кто-либо. Теперь твоя работа — остаться целой.

Её губы дрогнули. По щеке скатилась слеза, одна, которую она тут же размазала рукавом. Но подбородок чуть приподнялся, совсем немного, и в глазах появилось что-то живое, зацепившееся за мои слова, как за протянутую руку над обрывом.

Она кивнула.

Я положил ладонь на морду Потапыча. Медведь замер, уставился на меня тёмными глазами.

— Защити её. Что бы ни случилось, она — приоритет.

Потапыч рявкнул коротко и утвердительно, одним глухим ударом звука, от которого завибрировал воздух.

Они отошли к стене арены. Медведь встал перед Машей так, что его туша закрывала девочку целиком, и замер, неподвижный, тяжёлый. Он больше не рычал и не топтался — просто стоял и смотрел на поле боя. Зрители на ближних рядах, те, что сидели прямо над ними, притихли и невольно подались вперёд, потому что бурая спина, дымящаяся и покрытая подпалинами, оказалась так близко, что до неё можно было дотянуться рукой.

Я развернулся.

На арене остались четверо: я, Сизый и два ходока. Если не считать сломанных рёбер, рассечённого плеча и того факта, что у меня в запасе примерно столько же сил, сколько у дохлой крысы — расклад просто великолепный.

Сизый подошёл и встал рядом, перехватив биту двумя руками. Перья улеглись, дыхание ровное, глаза сощурены, и от обычного крикливого голубя не осталось ни следа. Я видел это и раньше, на тренировках, но каждый раз удивлялся, как быстро внутри балаганного шута включался кто-то совсем другой.

— Подавитель — мой, — Сизый кивнул на ходока с клинками.

— Наш, — поправил я. — Работаем в связке. Я вяжу огневика ближним боем и стараюсь не дать ему использовать магию. Ты берёшь подавителя, но аккуратно — не лезь в размен ударами, он с двумя клинками тебя нашинкует раньше, чем ты успеешь сказать «братан». Бей и уходи. Бей и уходи. И не используй свой дар, сейчас это слишком опасно.

Сизый покосился на меня, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашёл название. Забота, вот что это было, самая настоящая забота, хотя Сизый скорее дал бы себе вырвать хвост, чем признал бы это вслух.

— Братан, — сказал он. — Ты еле стоишь.

— Я стою. Этого достаточно.

— Ага. Выглядишь как труп, который забыл упасть, но ладно, тебе виднее.

Он сплюнул на песок, крутанул биту и добавил:

— В принципе, мне и палки хватит, чтобы завалить этого прыгучего.

Два ходока стояли плечо к плечу на другом конце арены, и по тому, как они переглянулись и чуть сместились, стало ясно, что пока я возился с Машей, эти двое успели обсудить план. Подавитель расширил зону, и дар снова начал сбоить, выдавая обрывки вместо чёткой картины. Огневик горел ровно, печать пульсировала на ключице, и резерва у него после той таблетки оставалось ещё на десяток хороших ударов.

Два ходока, которые работают вместе не первый год, против покалеченного студента и химеры-голубя с битой — расклад, при котором умный человек сел бы писать завещание. Коротенькое, потому что завещать мне, положа руку на сердце, особо нечего.

Но я всё равно ускорился и побежал прямо на огневика.

Первый огненный шар прилетел, когда я преодолел едва ли треть арены. Я ушёл вправо, песок за спиной вспыхнул и оплавился, жар дохнул в затылок, а второй шар уже летел следом, ниже, на уровне коленей, и пришлось прыгать через него, приземляясь на больную ногу. Третий я не стал ни обходить, ни перепрыгивать — просто выставил предплечье, намазанное мазью Надежды.

Огневик сменил тактику и развернул хлыст — длинную извивающуюся плеть из живого огня, которая свистнула мне в лицо на последних метрах дистанции. Я нырнул под неё, чувствуя, как жар прошёлся по макушке, опалив волосы, перекатился через плечо и влетел в ближний бой, вплотную, грудь к груди, туда, где хлыст и шары становились бесполезны, потому что на расстоянии вытянутой руки огневику нужно было целиться, а мне — нет.

Мой меч лязгнул о его наруч. Он отшатнулся, я шагнул следом, рубанул по открытому боку, вкладывая в удар всё, что оставалось в правой руке, а оставалось там, если честно, не так чтобы очень много. Огневик увернулся, но впритык — лезвие распороло рубаху, оставив красную полосу на рёбрах. Он зашипел от боли, попятился, но я не дал ему разорвать дистанцию, вцепился, как клещ, встречая каждый его шаг назад своим шагом вперёд, потому что если отпущу хоть на секунду — он сожжёт всё, что движется.

Рёбра при каждом движении напоминали о себе так, будто кто-то воткнул раскалённую спицу между третьим и четвёртым, и проворачивал её с каждым вдохом. Я дышал через стиснутые зубы, короткими рваными глотками, потому что глубокий вдох означал бы секунду слабости, а секунда слабости против огневика ранга А означала бы красивые похороны. Если бы кто-то вообще потрудился меня хоронить.

Трибуны гудели, и гул этот был уже не рваный, а цельный, ритмичный, пять тысяч человек раскачивались, как единый организм, подстраиваясь под ритм боя. Кто-то начал отбивать такт ладонями по деревянным перилам, и стук этот нарастал, множился, пока не превратился в барабанную дробь, которая вибрировала в костях и подгоняла кровь, и, что самое паршивое, помогала, реально помогала, потому что усталое тело ловило ритм и двигалось на нём, как на волне.

Огневик ударил кулаком, обмотанным пламенем. Я принял удар на предплечье, намазанное мазью Надежды, и спасибо этой женщине, потому что без её дурацких зелий мне бы уже оторвало руку, а так — боль терпимая, глаза не помутнели, и мой ответный удар рукоятью в солнечное сплетение оказался куда более болезненным. Огневик согнулся, хватая ртом воздух, и я добавил коленом, чисто на инстинкте, но рёбра прострелили так, что темнота плеснула по краям зрения.

Пришлось отступить, чтобы не схватить ответный удар.

А тем временем Сизый делал свою работу, и делал её так, что им было впору гордиться.

Подавитель без прикрытия огневика оказался один на один с химерой, которая двигалась рывками из стороны в сторону. Даже без своего взрывного ускорения Сизый был быстрее любого человека на этой арене — серая тень мелькала справа, пропадала, появлялась слева, а ходок с клинками крутился на месте, пытаясь угнаться взглядом за тем, что взглядом никак не ловилось.

Мы работали синхронно, без слов, на чистых рефлексах, вбитых последним месяцем совместных тренировок. Я давил огневика, заставляя его пятиться, и каждый раз, когда Подавитель дёргался помочь напарнику, Сизый влетал сбоку и бил по ногам, по рёбрам, по всему, до чего дотягивалась бита. Ходок разворачивался к голубю — я делал шаг к огневику, вынуждая Подавителя выбирать, кого прикрывать. Когда он выбирал напарника, Сизый бил снова. Выбирал себя — огневик оставался открытым.