Альпийская охота - Тамоников Александр Александрович - Страница 1

Александр Александрович Тамоников

Альпийская охота

© Тамоников А.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1

10 мая 1945 года в Берлине не пахло весной. Пахло тлением, пылью и пеплом. Воздух, густой и тяжелый, был пропитан сладковатой, приторной нотой разложения, которая перемешивалась с едкой гарью, запахом мокрого обгоревшего кирпича и холодного железа. Особая оперативная группа Главного управления госбезопасности НКВД СССР под командованием подполковника Шелестова прибыла в Берлин во второй половине дня. Офицеры хорошо понимали, что увидят город значительно разрушенным после страшных боев. Но особенно потрясен был Михаил Сосновский, который работал в Берлине до войны. И сейчас столица Третьего рейха была больше похожа не на город, а на руины.

Там, где должна быть улица, сейчас оставались лишь развалины: обрушенные стены, из которых торчали скрюченные балки. Расчищенная на скорую руку брусчатка под ногами была усыпана осколками стекла, поблескивающими как слезы, и мелкой кирпичной крошкой. Фасады, еще сохранившие следы былого величия – лепнина, карнизы, – были испещрены шрамами от пуль и осколков. Сквозь развороченные снарядами оконные проемы хоть как-то уцелевших стен на людей смотрела темными глазницами мертвая пустота.

Всюду царила неестественная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь скрипом смещающихся обломков, редкими криками саперов и далеким приглушенным стуком, который производили рабочие, проводя восстановительные работы. Дважды оперативники видели очередь из стариков, женщин и детей с тарелками, котелками и обычными кастрюльками возле солдатских полевых кухонь, выставленных прямо в развалинах. Немцы! Они стояли у походных кухонь русских солдат-победителей и получали тарелку супа. А в глазах… У кого-то пустота, у кого-то мольба и отчаяние. Оперативники шли по улицам поверженного Берлина, и никак не верилось им в то, что стоит такая тишина.

Но эта тишина была обманчива. Она как будто была густо населена призраками. В ней слышалось эхо недавней ярости: рев залпов «катюш», лязг гусениц, грохот разрывов снарядов, непрекращающаяся стрельба автоматов и пулеметов и предсмертные крики. Эти звуки будто впитали в себя сами камни.

Иногда ветер, пробираясь сквозь развалины, поднимал с земли серую пыль и пепел. Он шелестел обугленными страницами книг, каким-то тряпьем, разбросанным по развалинам, трепал клочья дорогих обоев, свисавших с обнаженных стен. Среди щебня лежали немые останки чьей-то оборвавшейся жизни: фарфоровая кукла с отбитым лицом, разбитый патефон, раскрытая Библия. И среди этого всеобщего разрушения особенно зловещими казались уцелевшие здания фашистского правопорядка. Массивные, почти невредимые здания министерств, банков, штаб-квартир гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Их тяжелые, непроницаемые фасады холодно и высокомерно взирали на окружающее разрушение. За их толстыми стенами еще как будто дышал другой мир: запах воска, кожи и старой бумаги. Бесконечные коридоры, пустые сейфы с зияющими дверцами, аккуратные горы пепла в каминах – следы лихорадочного уничтожения улик.

– Ну, вот и все, – тихо сказал Сосновский, остановившись посреди улицы, усыпанной битым кирпичом, толстым слоем пыли и стреляных гильз. – А я ведь помню Берлин совершенно другим.

– Фашистским? – хмуро осведомился Коган, глядя на советских солдат, которые вместе с санитарными командами временных местных органов власти выносили из развалин найденные тела.

– Ты знаешь, Боря, – задумчиво ответил Сосновский, – нацисты – это группа людей, пусть очень большая группа людей, которая запудрила мозги целому народу. А ведь в истории этого народа были и светлые эпохи, это целый пласт европейской культуры. Я верю в возрождение прежней Германии без нацистов, без идеологии расового превосходства.

– Ну, вот прежде чем начнется это возрождение, – усмехнулся Шелестов, – мы должны приложить все усилия, чтобы переловить главных виновников мировой трагедии под названием Вторая мировая война. Наш народ вынес на своих плечах всю тяжесть этой войны, и у нас есть право проследить, как будет возрождаться Германия… Виктор, ты слышал репортаж из Москвы о праздничном салюте?

– Да, – кивнул Буторин и, не сдержавшись, улыбнулся. – Знаете, за эти страшные годы мы так привыкли к голосу Левитана, который извещал нас о потерянных городах, а потом о наступлении Красной армии. И мы невольно оценивали, сколько еще жизней наших солдат положено ради вот этого дня. А тут его сообщение о подписании Акта о безоговорочной капитуляции и о том, что война окончена. Окончена! Более долгожданного слова у нас никто и не знает.

И Буторин стал рассказывать о репортаже, который слушал по радио здесь, в Берлине. О том, как ликовали москвичи на вечерних улицах города, в котором отменили правила светомаскировки. Только с 29 апреля в Москве снова засияли вечерами окна домов, улицы снова заливались огнем фонарей. Рассказывал о празднике, о слезах радости на глазах людей. И о салюте из 30 артиллерийских залпов тысячи орудий. О том, что он сопровождался перекрестными лучами из 160 прожекторов и пуском разноцветных ракет.

Он говорил, а мимо шли беженцы с тележками, велосипедами, ковыляли старики по развалинам в поисках чего-то, что еще может послужить, а что-то можно будет обменять на еду. И снова полевые кухни, которые кормили местное население, оставшееся без власти, без надежды, скованное страхом перед возможной карой за содеянное. Четверо оперативников, прибывших в Берлин, чтобы участвовать в розыске нацистских главарей, шли по разрушенному городу и никак не могли поверить, что война окончена. И то, что произошло дальше, по большому счету никого не удивило. Этого следовало ожидать, и к этому нужно быть готовым каждую минуту, несмотря на мирное небо над головой и подписанный акт о капитуляции.

Детский крик заставил четверых советских офицеров остановиться и повернуться в сторону трехэтажного здания, наполовину разрушенного. Именно в его целой половине, где сохранилась часть крыши и даже лестничные марши и перегородки, что-то происходило. Шелестов первым не задумываясь бросился на шум, выхватив из кобуры пистолет. Оперативники поспешили за командиром, озираясь по сторонам и спотыкаясь о битый кирпич. Сначала они увидели худенькую бледную девочку лет шести или семи с коротко остриженными, давно не мытыми волосами. Платье ее было порвано на плече, чулки сползли с худеньких коленок. Ребенок лежал среди камней и поломанной мебели и рыдал, невнятно выкрикивая какие-то слова по-немецки.

Что тут произошло, стало ясно почти сразу. В темном углу разрушенного коридора на кирпичах сидел подросток в черной запыленной форме гитлерюгенда[1]. Даже его волосы были в пыли, а на ногах стоптанные, явно с чужой ноги ботинки с порванными и грубо связанными узлами шнурками. Паренек жадно ел из котелка прямо рукой, обжигаясь и давясь. Рядом на камнях лежал автомат. Было понятно, что этот мальчишка только что отобрал котелок с едой у девочки. А она ведь его несла кому-то. Судя по всему, тому, кто сам не мог идти к полевой кухне русских солдат.

Увидев русских, мальчишка весь собрался в комок, сжался, глядя на офицеров не столько с ненавистью, сколько с ужасом. Немец вдруг выронил котелок и схватил автомат. Оперативники бросились в разные стороны, пытаясь укрыться от пуль за стенами. И тут же вдогонку им ударила длинная автоматная очередь. Коган прыгнул в укрытие последним, задержав взгляд на несчастной девочке. Эта заминка едва не стоила Борису жизни – одна пуля едва не чиркнула его по погону, а вторая сбила с головы фуражку. Падая, Коган отполз в сторону и попытался понять, кто же из его товарищей ближе всего к девочке.

Шелестов и Сосновский были рядом, когда немецкий мальчишка открыл по ним огонь. Максим машинально взвел курок пистолета, прикидывая расстояние до ближайшего разбитого дверного проема. Если проскочить туда, то удастся зажать этого дурака с двух сторон. И тогда можно или заставить его сложить оружие, или ликвидировать. Учитывая ситуацию, они имели на это полное право. Но Сосновский схватил командира за рукав гимнастерки, удерживая за грудой битого кирпича, и крикнул по-немецки: