Беспощадный целитель. Том 5 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 9

Ресторанчик назывался «Морской Конёк» и располагался в переулке за набережной, в полуподвальном помещении с низкими потолками и кирпичными стенами. По рассказу Миры, она нашла его совершенно случайно: просто проходила мимо, почуяла жареные креветки, зашла, попробовала и навсегда запомнила этот адрес. Тяньцзы с нюхом разведчика, вкусами гурмана и постельным мастерством лучшей куртизанки. Идеальное сочетание.

Внутри было тесно, шумно и пахло так, что чёрное солнце в груди замерло от удовольствия. Морская соль, чеснок, сливочное масло, жареная рыба и морепродукты, лимон и ещё куча специй. Двенадцать столиков, половина из которых была занята, тихая музыка из колонок, молоденькая официантка с татуировкой якоря на запястье, бегающая со скоростью света и с явно искренней, а не дежурной улыбкой.

Мы сели у стены, под старой картой побережья в деревянной раме. Мира сняла куртку, и я увидел, что под ней простая чёрная майка, открывающая ключицы и тонкую серебряную цепочку на шее с небольшим медальоном. Вроде бы всё просто и стильно, но тогда почему этот странный символ просто притягивал мой взгляд и заставлял вспомнить кольцо, что спрятано у меня под футболкой?

Но стоило ей наклониться ко мне через стол, а её волосам скользнуть по моей руке, я перестал думать о чём-то, кроме её губ.

— Предлагаю устроить пир. Давай закажем всё самое дорогое, — сказала она с улыбкой, в которой было что-то хищное и одновременно по-настоящему милое. — Мы сегодня это заслужили.

— С каких пор ты транжира?

— С тех пор, как мой парень заработал нам восемнадцать тысяч за девятнадцать секунд, и знаешь, это было очень возбуждающе. А за то, что я сдержалась и не набросилась на тебя прямо там, думаю, мне полагается как минимум лобстер. — Сегодня у неё было крайне игривое настроение, и, честно говоря, меня это радовало. Особенно после её фразы про парня. Это мимолётное упоминание как будто меняло всё.

— Лобстер, — я взял меню и пробежал глазами. — Триста кредитов за штуку. Пусть будет так. Как говорил один мой старый знакомый, толстый пьяница: если не тратить деньги на вино и женщин, то зачем они нужны?

— Умный толстяк. — Она откинулась на стуле и улыбнулась. — Тебе рекомендую креветки в чесночном масле. И мидий под сыром. Они тут из Моранхольма, а значит, лучшие в империи.

— Тогда ещё устриц и бутылочку белого сухого. Но есть маленькая проблема: программ про местные вина я не смотрел, и придётся импровизировать.

— У тебя отлично это получается.

За эту улыбку я мог вырвать человеку глотку, а уж потратить пару тысяч кредитов за вечер — тем более. Я ощущал её состояние, и пусть она говорила о еде, но внутри что-то сжималось в груди. Она просила не лобстера. Она просила нормальности хоть на один вечер, которой у нас не было и скорее всего не будет. Два человека, живущие на бегу, между ударами и взломами, между ядами и паролями. Один нормальный вечер — роскошь, которую мы оба не могли себе позволить, но позволили.

Мастер Гэ, мой учитель игл, однажды продал редкий трактат по акупунктуре ради ужина с женщиной, которая через год его бросила. Когда я спросил, жалеет ли он, старик ответил: «Трактат я восстановил по памяти за полгода. А вкус того ужина помню до сих пор.» Мудрый был человек, хоть и полный псих. Зато вино из его подвалов зачастую лучше, чем у императора.

— Значит, берём лобстера для тебя, — сказал я. — А вино нам подскажет та миленькая девочка.

— Ты ходишь по тонкому льду, Алекс. — Мира выглядела так грозно, что мне захотелось засмеяться, но я сдержался усилием воли.

— Это потому что я тону в твоих глазах и говорю глупости. — Моя медноволосая засмеялась, и на мгновение из-за маски хищницы выглянула та девчонка, которая когда-то нормально жила. По моему жесту официантка с якорем подлетела мгновенно, и мы заказали столько, что девушка дважды переспросила. Да, лобстера. Да, креветки. Да, мидии. Да, вино. Да, всё.

Вино оказалось прекрасным. Сухое, с лёгкой минеральной ноткой, холодное настолько, чтобы ощущать каждый глоток. С лёгким звоном наши бокалы столкнулись, и я произнёс тост, который так любил в прошлой жизни:

— За нас, за тех, кто выжил несмотря ни на что. — Мира очень грустно улыбнулась, и я понял, что мои слова отзываются у неё где-то глубоко внутри. Первый бокал я выпил медленно, наслаждаясь каждым глотком.

Мы ели и говорили обо всём. Не о Пен-Искарах или Кайзере, не о клятвах или охоте. Мира рассказывала про бабушку, которая делала ежевичное вино на полыни и мёде. Про маленький дом на краю священной рощи и про то, как бегала босиком по траве, которая пахла мёдом и мокрой землёй. Про отца, который научил её стрелять из пистолета и ставить ловушки, и который говорил, что лучший рукопашник в его отряде был выходец из Цинланя.

— Ты бы ему понравился, — сказала она вдруг, глядя в бокал. — Папа уважал тех, кто дерётся не ради славы, а потому что должен.

— Расскажи ещё о нём.

— Он погиб, когда мне было четырнадцать. Ради долга. — Тихо, просто, как факт. — После этого я перестала верить в воронов Триединой и начала верить в шифрование и файрволлы. Вороны не спасли его. А хорошая система безопасности может спасти меня.

Я накрыл её руку своей. Не говоря ничего, потому что иногда слова — это совершенно лишнее. Она чуть сжала мои пальцы и через секунду уже улыбалась, по-настоящему, как будто отпустила что-то тяжёлое.

— Ладно, хватит о грустном. — Она украла креветку с моей тарелки. — Расскажи что-нибудь из своих снов. Что-нибудь красивое.

Что-нибудь красивое. Небо, мне куда проще вспомнить моря кипящей крови и бесконечную ярость тварей разломов. Вечные интриги сект и кланов, продажных чиновников и моего старого учителя медицины, который продолжал принимать меня в своём поместье, даже когда меня изгнали. Ему было плевать на запреты: в его доме меня всегда ждал кувшин доброго вина и отличный собеседник. Мир тебе, наставник Гэ.

— Красивое, говоришь, — сказал я. — Я могу тебе рассказать свой последний сон, но там не было красоты в обычном понимании. Лишь смерть и вороны, что забирали души тварей разлома. И это было красиво.

— Клянусь Триединой, — произнесла Мира задумчиво, — в тебе и вправду их кровь.

Тряхнув головой, Мира фыркнула, показывая, что до сих пор сомневается, и тут же украла креветку у меня из тарелки и макнула в чесночное масло, не стесняясь испачкать пальцы. Прекрасная женщина.

— Не соврали, действительно из Моранхольма. — А вот это было очень интересно: она на вкус смогла определить тип креветок. У меня было лишь «вкусно» или «нет», а она поймала оттенок вкуса, что говорит о том, что креветки для неё — привычная еда и она может различать их как хороший сомелье вино.

Когда дверь её квартиры закрылась за нами, всё, кроме этой женщины, перестало существовать. И я забыл всё. Клятвы, ядро, Пен-Искаров, Ингрид, весь этот проклятый мир с его разломами. Остались только её глаза, её запах и её руки, которые легли мне на грудь и начали расстёгивать пуговицы.

Она целовала, и я чувствовал, как чёрное солнце впитывает её страсть и желание. Ей было плевать на всё, как и мне. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, идущей откуда-то глубже мышц и костей. Целитель знает тело как карту: каждый нерв, каждую мышцу, каждую точку, от которой по позвоночнику бежит ток наслаждения. Но Алекс Доу знал её тело как источник удовольствия, по которому он соскучился. Мы растворялись друг в друге, забыв обо всём. Просто двое, которые слишком долго были порознь и торопились наверстать, как будто мир может кончиться до рассвета.

Мы молча лежали на её кровати, и её ладонь лежала на моей груди, прямо над ядром, и я чувствовал, как тонкие нити тёплой энергии текли от неё ко мне. Парная культивация работала идеально, жаль, что в том мире я так и не удосужился разобраться в подобных трактатах.

Настенные часы показывали полночь, и это дарило нам ещё пару часов вместе. Простая девчонка, не имеющая ядра, сделалась для меня настолько близкой, что моя натура целителя указывала на опасность. Она — якорь, который делает меня Алексом Доу, а не Линь Ша. Да и плевать, мне откровенно нравилось быть Алексом Доу. И любой, кто посчитает, что может меня использовать, жестоко об этом пожалеет.