Исток Жизни (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 13

Всё-таки какими бы странными ни были женщины, они всё равно остаются женщинами. И такие моменты, которые напрямую касаются их внешности или вкусов, важны для любой. Даже если со стороны эта девушка кажется настоящей дикаркой.

– Именно, – улыбнулся я Ярине. – Все они говорят про единение с лесом. И как друид не вижу в этом ничего постыдного. Но мы уже говорили о том, что обычные люди этого не поймут. Поэтому если останется время, купим тебе и Лизе ещё пару платьев на выход.

– Мне не нужны ещё наряды. Хватает и этого ужасного жёлтого, – поморщилась она.

– А если я скажу, что сможешь выбрать сама? Одно на выход, а другое любое, и можешь его хоть полностью листвой обвешать.

– Станешь королевой леса, – усмехнулся Данила.

Ох, кажется, мы перешли черту… или нет? Я ожидал обиды, но вместо этого Ярина просияла. И кажется, я только что создал себе новую проблему. Ведь теперь она наверняка будет меня спрашивать, идёт ли ей то или иное платье из листьев. Но это ещё можно пережить.

– Выдвигаемся. Миш, веди, – кивнул я Горенкову.

Я молчал, пока мы шли к ближайшей конюшне. Ярина переговаривалась с Данилой, рассказывая ему про магию леса. И парень явно был впечатлён рассказом, особенно когда она перешла к теме “как сделать из деревьев настоящих воинов”.

Сам слушал вполуха, потому что в голове крутились два варианта, почему нам отказали остальные, и оба были паршивыми.

Первый: Штерн. Часовщик мог знать заранее, что я привезу штырь и начну искать специалиста. Он из тех людей, которые просчитывают ходы далеко наперёд. Перекрыл все двери, чтобы я пришёл к нему готовым принять любые условия. Или чтобы вернулся, когда не найду того, кого искал.

Классическая схема из моей прошлой жизни: монополия на информацию. Создай дефицит, и клиент сам приползёт. Только я не приполз, и план не сработал. Но если это действительно Штерн, то он уже знает, что я ищу альтернативу, и следующий ход будет жёстче.

Однако есть в этом варианте и минус. Узнать заранее об артефакте было бы непросто. Со мной верные люди, в которых я не сомневаюсь. Только если он следил за мной в поезде или по пути к нему, но ничего странного ни я, ни Ярина не заметили.

Второй вариант был ещё хуже. Подсуетился тот, кому принадлежит штырь. Если у этого человека хватило средств и связей создать подобный артефакт, то подговорить пятерых саратовских артефакторов для него плёвое дело. И тогда получается, что мой противник находится где-то совсем рядом, следит за моими действиями и реагирует на них быстро.

Оба варианта вели к одному выводу: кто-то очень серьёзно не хочет, чтобы я узнал происхождение этой железки. И главное – к кому она ведёт. А значит, железка стоит того, чтобы из-за неё копать, и копать глубоко.

– Сев, забыл предупредить ещё кое о чём… – начал Горенков, когда мы почти подошли к конюшне.

– О чём? Говори прямо, – попросил я.

– Артефактор предупредил, что возьмёт вдвое за срочность. И гостей он не любит. Ещё мне говорили, что этот человек со своими странностями, но не стали рассказывать с какими. Полагаю, есть причины, почему он стал отшельником и клиенты к нему почти не ходят.

Потом Горенков наклонился ко мне и зашептал, чтобы Ярина с Данилой не слышали:

– Листратов Борис Владимирович. Аристократ. Из тех самых Листратовых, петербургских. Только его из рода изгнали. За что – я не выяснил. Но специалист он несмотря на всё, говорят, первоклассный.

До Нефёдова ехать куда дольше, и этот вариант мне по-прежнему не нравился. Поэтому я не стал отказываться от поездки к Листратову, хоть Горенков и предупредил о его странностях. Сомневаюсь, что этот человек сможет сравниться по “странности” с Яриной и Ярославом.

– Мы решили ехать, и я не вижу причин менять своё решение, Миш, – ответил я. – Иди за лошадьми.

Горенков побежал договариваться. Ярина стояла рядом и рассматривала улицу с таким выражением, будто весь Саратов лично перед ней провинился.

– Дубровский, ты что, собираешься меня на лошадь посадить? – спросила она.

– Собираюсь. И честно, мне уже надоели твои возражения. Если так продолжится и дальше, я оставлю тебе в гостинице до момента нашего отбытия, – строго обозначил я.

Она скривилась как от кислого яблока, но кивнула. А затем уже безо всяких возражений села в седло. Данила же устроился в седле привычно, по-деревенски, без лишних вопросов. У нас с Горенковым тоже с этим проблем не возникло.

Мы двинулись по пензенской дороге, и я впервые за весь день позволил себе немного расслабиться. Город остался позади, воздух стал чище, и от этого в голове прояснилось.

Проезжали мимо полей, засеянных рожью, покосившихся заборов, колодцев с журавлями. Обычная саратовская провинция, ничем не примечательная, если не считать того, что где-то в этой глуши живёт выдающийся артефактор.

Ярина, к моему удивлению, на лошади держалась сносно. Вцепилась в гриву обеими руками, сидела прямо, не жаловалась. Только один раз, когда лошадь перешла на рысь, тихо прошипела что-то нецензурное.

Данила ехал рядом со мной и молчал. Я чувствовал, как его магический “уголёк” тихо тлеет в груди, ровно и спокойно, без вспышек. Видимо, наш разговор в поезде утром помог ему хотя бы немного успокоиться. Или он просто устал за день так, что на панику сил уже не осталось, а магия парня остро реагировала именно на эту эмоцию.

Дом Листратова обнаружился в лощине за перелеском, в таком месте, куда случайный путник забредёт разве что по ошибке. Дорога вывела нас к забору из серых, потемневших от дождей досок, а за забором стояло строение, которое язык не поворачивался назвать ни усадьбой, ни избой. Что-то среднее.

Двухэтажный деревянный дом с пристройками из кирпича и железа, с тремя трубами на крыше, из которых одна исправно дымила, а две другие ржавели. Во дворе царил такой творческий бардак, что даже Ярина присвистнула от зависти.

Механизмы лежали, стояли и висели повсюду. Разобранные металлические корпусы, медные шестерёнки, катушки с проволокой, стеклянные колбы, из которых торчали трубки непонятного назначения.

На верстаке под навесом лежал каркас механического пса, и выглядел он жутковато: голова с пустыми глазницами, четыре лапы, соединённые медными суставами, а туловища нет. Рядом стояла полностью собранная механическая кошка, покрытая толстым слоем грязи, которая явно не работала и, судя по всему, работать уже не собиралась.

А на столбе у калитки сидела механическая сова. Медная, размером с настоящую, со стеклянными глазами, которые поблёскивали в закатном свете. Вот эту штуку я заметил сразу и успел подумать, что мастер Листратов, при всей его нелюдимости, обладает своеобразным чувством юмора.

Когда я подошёл к калитке, сова повернула голову с тихим жужжанием. И ухнула. Громко. Один раз.

Ярина за моей спиной отпрянула.

– Что за!.. Она живая?!

– Не пугайся, это обычный механизм, – улыбнулся я. – Вроде дверного колокольчика.

– А мне даже нравится, – Ярина принялась рассматривать сову со всех сторон. – Пёрышки выполнены с изумительной точностью. Покрыть бы белой краской, и вдали от настоящей птицы точно не отличить!

Стоило ей это сказать, как дверь дома открылась. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Высокий, сухой, в кожаном фартуке поверх рубахи.

Половина его лица была обожжена. Старый ожог, явно давно заживший, но кожа стянута в бугры, левый глаз чуть прищурен из-за рубцовой ткани. Правая половина лица же была нормальная.

Ярина вздрогнула. Я бросил на неё строгий взгляд. Такой, каким обычно останавливаю Архипа, когда тот начинает болтать лишнее. Ярина выпрямилась, расправила плечи, отвела взгляд. Молодец, быстро поняла намёк. Будем считать, что это уже небольшой прогресс в её воспитании.

– Борис Владимирович, – представился мужчина. Говорил он словно бы без эмоций. – Вы – Дубровский. Этот, – кивок на Горенкова, – приезжал сегодня. А остальных я и знать не хочу. Заходите. Обувь не снимать, пол грязный.