"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 42

Виктория Крафт

Агроном друид графиня.Книга3

Глава 1.

Я возвращалась домой в начале лета, когда дороги просохли, а леса оделись молодой листвой. В этот раз я ехала не верхом на гнедой кобыле и не в тряской телеге обоза. В столице, перед самым отъездом, я зашла в транспортную контору и наняла карету — небольшую, но добротную, с мягкими сиденьями и кучером, который обещал домчать меня до Ольховки за пять дней. Деньги у меня теперь были. Доход от теплицы, проценты с продажи саженцев, премия от короля, патентные выплаты — всё это лежало в банке Академии, и я наконец-то могла себе позволить не экономить. Бриония, сидевшая на бархатной подушке рядом со мной, заметила, что так путешествовать гораздо приятнее. — Ещё бы, — согласилась я. — Не трясёт, не дует, и на ночлег можно остановиться на постоялом дворе, а не в поле. — И кормят там прилично, — добавила фея, которая за время пути уже успела оценить местную кухню. Мы ехали по знакомому тракту, и за окном проплывали родные места. Вот ручей, где мы с Ивеном ловили рыбу голыми руками. Вот опушка, где я нашла мыльный корень. Вот старая ива, у которой мы с Рутой собирали кору для отвара. Каждое дерево, каждый поворот дороги отзывались во мне теплом. — Волнуешься? — спросила Бриония. — Немного, — призналась я. — Я не была дома почти год. И теперь я не просто Верба. Я графиня. Хозяйка этих земель.— Привыкай, — фыркнула фея. — Ты заслужила. Заслужила или нет — вопрос сложный. Но королевский указ, подписанный прошлой осенью, сделал меня хозяйкой Ольховки и окрестных лесов. Не графа Лейнхарта, не короны — моей. Ольховка показалась из-за леса на закате. Я велела кучеру придержать лошадей и долго смотрела на деревню, раскинувшуюся в долине. Она изменилась за эти годы. Дома стали крепче, крыши — новее, у многих появились пристройки и сараи. У колодца, который мы выкопали когда-то, теперь стоял навес, а вокруг цвели кусты сирени. Почти в каждом дворе зеленели саженцы южных фруктов — апельсины, киви, лимонная мята, банановые пальмы. Они прижились, окрепли и больше не боялись морозов. Я вывела их такими — упрямыми, как я сама. И теперь они росли у всех. У Берты, у Гарма, у Олдвина. У простых людей, которые ещё несколько лет назад не знали ничего, кроме репы и ржи. И не просто росли — они приносили доход. Люди продавали апельсины и бананы на ярмарках, везли их в город, удивляли купцов. Ольховка больше не была нищей. Карета въехала в деревню, и первым нас заметил петух. Наш золотистый горлопан, всё такой же важный и невыносимо громкий, сидел на плетне и выдал такое «кукареку», что у соседей распахнулись окна. Из калитки выскочил Тим — он вытянулся за год, стал выше меня на полголовы, — и заорал на всю улицу: «Верба приехала! Верба!» Я не успела выйти из кареты, как меня окружили. Рута, смеющаяся и плачущая одновременно, повисла у меня на шее. Лиска, более сдержанная, стояла рядом и улыбалась. Мора вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и замерла — а потом пошла ко мне, быстро, почти бегом. Я обняла её, чувствуя, как она пахнет дымом, хлебом и домом.— Вернулась, — выдохнула она. — Вернулась. Отец вышел последним. Он больше не сидел в тележке — он шёл. Медленно, опираясь на палочку, но сам. В новых штанах и кожаных ботинках, которые мы купили с Морой в столице. Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Сколько лет он провёл без ног — и вот теперь стоит передо мной. — Ну здравствуй, дочка, — сказал он. — Здравствуй, папа. Я обняла его осторожно, боясь сжать слишком сильно, и он обнял меня в ответ — крепко, по-отцовски. Ивен вышел из сарая, вытирая руки о штаны. Рядом с ним стояла девушка — светловолосая, с мягкой улыбкой и спокойными серыми глазами. — Знакомься, — сказал Ивен, чуть краснея. — Это Мирна. Моя невеста.— Очень приятно, — ответила я, и мы обменялись кивками. Мирна смотрела на меня с любопытством, но без страха — кажется, Ивен уже рассказал ей обо мне всё, что нужно. Вечером мы сидели за большим столом. Мора расстаралась: на столе были пироги с яблоками, копчёная рыба, свежий хлеб и даже маленькая вазочка с мёдом. Я рассказывала об Академии, о друзьях, о теплице и патенте на пшеницу. Они слушали, задавали вопросы, и я видела в их глазах гордость. — А школа наша как? — спросила я, поворачиваясь к Руте. — Работает, — она просияла. — Я теперь детей учу. Читать, писать. Зимой, когда работы меньше, каждый день занимаемся. У меня уже десять учеников. — Десять! — я невольно засмеялась. — Ты молодец. Рута зарделась и уткнулась в свою кружку.Позже, когда все разошлись, я вышла во двор и встала босиком на тёплую землю. Она была живой, щедрой, знакомой до последней песчинки. Моя земля. Мой дом. — Я вернулась, — сказала я тихо. Земля не ответила словами. Но я почувствовала её тепло. Утро началось с петушиного крика. Я проснулась, улыбнулась и вышла во двор. Впереди были дела — много дел. Я теперь не просто Верба, вернувшаяся на каникулы. Я графиня. Хозяйка. И люди ждали меня. Они собрались у колодца — не все сразу, но к полудню, когда солнце поднялось высоко и тени стали короткими, на площади перед домом старосты стояла уже целая толпа. Я вышла к ним в простом платье, с непокрытой головой, и Бриония сидела у меня на плече. Люди смотрели на меня с любопытством, кто-то — с надеждой, кто-то — с опаской. Я знала их всех с детства: вот Берта, которая когда-то первая купила у меня киви, вот Гарм, старый рыбак, вот Олдвин, который теперь был не старостой, а просто уважаемым человеком — новым старостой выбрали его сына. — Здравствуйте, — сказала я. И они заговорили. Сначала — приветствия: женщины кланялись, мужики кивали, дети таращились на мою фею. Берта всплакнула и сказала, что я «выросла-то как». Гарм долго тряс мне руку и говорил, что рыба нынче хорошая. Я улыбалась, обнимала знакомых, расспрашивала о здоровье. Это было похоже на возвращение домой. Но были и недовольные. Я заметила их сразу: в стороне, у забора, стояли трое мужиков. Один из них, высокий и сутулый, с седыми космами и тяжёлым взглядом, смотрел на меня исподлобья. Я узнала его — это был Хенрик, старый мельник, который когда-то держал ветряную мельницу за холмом. Рядом с ним стояли двое его сыновей, такие же хмурые. — Скажи, графиня, — громко произнёс Хенрик, и толпа притихла. — Ты теперь наша хозяйка. А старый граф был нам как отец. Он нас не притеснял, налоги не драл. Чего нам ждать от тебя?Я почувствовала, как Бриония напряглась у меня на плече. — Я не собираюсь драть налоги, — ответила я спокойно. — Я здесь выросла. Я знаю, что такое голод. Я знаю, что такое работать на истощённой земле. И я здесь, чтобы помочь. — Помочь? — Хенрик хмыкнул. — Чем? Сказками про пшеницу? Мы тут всю жизнь рожь сеем. И ничего, жили. — Жили, — согласилась я. — Но можно жить лучше. Он ничего не ответил, только скрестил руки на груди. Его сыновья переглянулись. Толпа зашепталась. — У кого ещё есть сомнения? — спросила я, обводя людей взглядом. Никто не вышел вперёд, но я видела сомнение в глазах многих. Они ждали от меня дел, а не слов. И я собиралась дать им дела. — Покажите мне поля, — сказала я. Мы пошли за деревню. Я шагала босиком по меже, чувствуя, как земля отзывается на мои шаги. Она была уставшей. Не мёртвой — но уставшей. Из неё выжали всё, что можно, и ничего не вернули. Хенрик шёл следом и что-то ворчал себе под нос, но я не обращала внимания. Я опустилась на колени прямо в поле, прижала ладони к серой, потрескавшейся почве и закрыла глаза. И позвала.Дар отозвался сразу — глубокий, мощный, как никогда. Я больше не просила землю — я приказывала. Я звала воду из глубины, и она откликнулась — влага заструилась под землёй, наполняя пересохшие поры. Я звала червей — и они поползли, возвращаясь в почву, которую покинули. Я звала животных — и из леса вышли кабаны, барсуки, кроты, чтобы рыхлить землю, перемешивать её, насыщать жизнью. Люди стояли у края поля и молчали. Они видели, как серая земля темнеет, становится рыхлой и жирной. Как из-под моих ладоней расползается волна плодородия. Как пахнет влагой, жизнью, чернозёмом. Я работала весь день. Когда солнце начало клониться к закату, я поднялась с колен, отряхнула ладони и огляделась. Передо мной лежало новое поле — не истощённая пустошь, а живая, дышащая земля. Чернозём. Настоящий, глубокий, готовый родить. — Вот, — сказала я, поворачиваясь к людям. — Теперь здесь можно сеять. Они молчали. А потом Берта вдруг заплакала — тихо, беззвучно, и утёрла слезы рукавом. — Никогда, — прошептала она, — никогда такого не было. Ты... ты святая, Верба. — Я друидка, — ответила я. — Это моя работа. Я обвела взглядом толпу. Хенрик стоял всё там же, у края поля, и молча смотрел на жирный чернозём. Его лицо было неподвижным, но я видела, как дрогнули его губы. Он ничего не сказал — но и возражений больше не было. Ни от него, ни от других. Вечером я снова собрала людей у колодца. Теперь они смотрели на меня иначе — не просто как на дочку Брана, не как на студентку Академии, а как на хозяйку. На друида. На ту, кто может изменить их жизнь. — Я научу вас, — сказала я. — Я привезла семена пшеницы. Настоящей. Она родит на этой земле. Я покажу, как сеять, как ухаживать, как собирать. И через год у вас будет хлеб. Белый хлеб. Люди зашумели, загалдели, и я видела, как загораются их глаза. А я стояла и думала: вот оно. То, ради чего я стала друидом. Не ради титулов, не ради денег. Ради этого.