"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 3

Я закрыла глаза. Открыла. Ничего не изменилось. Ко мне склонилась женщина. Она вошла в поле моего зрения медленно, как проявляющийся снимок: сначала серый силуэт на фоне закопчённой стены, потом детали. Худое, измождённое лицо с тёмными кругами под глазами — такими глубокими, что они казались синяками. Морщины вокруг рта, сухие, потрескавшиеся губы. Острые ключицы, проступающие под серой тканью застиранного платья. От неё пахло луком, дымом и чем-то кисловатым — то ли уксусом, то ли старым хлебом. — Верба, доченька, — выдохнула она и погладила меня по голове. Её ладонь была шершавой, как наждачная бумага, с жёсткими мозолями у основания пальцев. Но прикосновение было нежным, почти робким, словно она боялась, что я рассыплюсь. Я почувствовала, как тепло её руки расходится по коже головы, и это было первое приятное ощущение с момента пробуждения. Четыре дня. Доченька. Верба. «Какая я тебе Верба? — хотела сказать я. — Я Вера, дайте телефон, мне нужно позвонить мужу». Но то, что вырвалось из горла, было больше похоже на хриплое карканье. Язык не слушался — он был сухим, распухшим, как будто чужим. Горло саднило, губы слипались. Я с трудом подняла руку и уставилась на неё. Это было странно — как смотреть на чужую конечность, но чувствовать её изнутри. Молодая кожа, гладкая, без единой знакомой морщинки. Тонкое запястье, такое хрупкое, что я побоялась сжимать пальцы. Ногти чистые, розоватые, коротко обстриженные,без единой заусеницы. Я медленно повернула руку ладонью вверх и увидела линии на коже — свежие, яркие, не стёртые годами. Никаких мозолей, никаких трещин, никаких следов от секатора и шланга. Я пошевелила пальцами, и они послушались — согнулись легко, без привычного утреннего хруста. Чужие пальцы. И одновременно мои. «Ничего себе, — подумала я с отстранённым, почти научным интересом. — А ведь это не галлюцинация. Я... попаданка?» Женщина — Мора, как я потом узнала, — поднесла к моим губам глиняную миску. Посудина была тяжёлой и шершавой, с неровным краем, который царапал нижнюю губу. От миски шёл пар, пахло травами — горько, терпко, с какими-то незнакомыми нотками, то ли чабрецом, то ли чем-то ещё, чему я не находила названия. Я втянула запах и почувствовала, как рот наполняется слюной — тело хотело пить, хотело остро, до спазма в горле. Я сделала глоток. Отвар был горячим, обжигал язык и нёбо, но я глотала жадно, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу и падает в желудок тяжёлым, согревающим комком. Вкус был странный — горьковатый, травянистый, с едва уловимой сладостью на кончике языка, как от сушёной моркови. И ещё что-то мучнистое, похожее на разваренный овёс. — Спасибо, — прохрипела я. Слово вышло корявое, но понятное. Женщина всхлипнула и закивала. Я сделала ещё несколько глотков, и с каждым глотком голова прояснялась. Вместе с ясностью пришло осознание происходящего — и страх. Не панический, не животный, а холодный, медленный страх, который заползает под рёбра и устраивается там, как змея. Я не знала эту женщину. Я не знала эту комнату. Я не знала это тело. — Кто вы все? — спросила я хрипло. — Я не... я не помню. Повисла тишина. Женщина замерла, не донеся миску до стола. Где-то за моей спиной кто-то шумно вздохнул, и я только теперь заметила, что мы в комнате не одни. У окна, затянутого мутной бычьей плёнкой, сидел мальчишка лет семи. Худой до такой степени, что ключицы торчали, как вешалка, из-под грубой холщовой рубахи. Он смотрел на меня огромными серыми глазами, и в них отражался огонь из очага, отчего взгляд казался жидким, мерцающим. За его спиной притулились ещё двое — девочка с косичками, тонкими как мышиные хвостики, и мальчик постарше, весь в веснушках, которые на бледном лице выглядели как ржавчина. И ещё один — совсем взрослый, лет семнадцати, стоял у двери, скрестив руки на груди. Этот был не просто худой, а жилистый, с острыми скулами и тёмными кругами усталости под серыми, как у мальчишки, глазами. — Верба живая! — заявил мальчик и шмыгнул носом. — Тим, тихо, — шикнула женщина и снова повернулась ко мне. Лицо у неё побелело. — Ты... ты меня не помнишь? Я покачала головой. Движение вышло слабое, но заметное. — Я — Мора, матушка твоя, — сказала она дрогнувшим голосом. — А это сёстры твои — Лиска и Рута. Братья — Тим и Ивен. Отец сейчас во дворе, работает. Верба, доченька, неужели совсем не помнишь? Я перевела взгляд с одного лица на другое. Тим — сероглазый, с носом-кнопкой и обветренными губами. Лиска — с косичками и испуганными глазами. Рута — самая маленькая, с пальцем во рту. Ивен — старший, с тяжёлым взглядом и сжатыми челюстями. Все худые. Все одеты в рубахи из грубой некрашеной ткани — я чувствовала, как такая же ткань колет мне плечи и грудь, натёртые до красноты. От всех пахло одинаково — дымом, потом, землёй. — Нет, — честно ответила я. — Простите. В голове всё как в тумане. Мора опустилась на край топчана. Солома под нами зашуршала, проседая под её весом. Она взяла мою ладонь в свои — я снова ощутила те жёсткие мозоли, тёплые и сухие, как древесная кора, — и сжала до лёгкой боли. — Это после горячки, — сказала она, но голос звучал так, будто она уговаривала саму себя. — Бывает такое. Пройдёт. Должно пройти. Тим подошёл ближе и уставился на меня в упор. От него пахло ребёнком — кисловатым молоком и чуть-чуть прелой соломой. Он наклонился к самому моему лицу и прошептал: — Ты меня тоже не помнишь? Я Тим. Мы с тобой лягушек в ручье ловили. Не помнишь? — Прости, Тим, — сказала я. — Не помню. Он нахмурился, но не отошёл. Просто стоял и смотрел так, будто ждал, что я сейчас засмеюсь и скажу, что пошутила. Я не засмеялась. Ивен заговорил не сразу. Сначала он долго молчал, и это молчание было тяжёлым, почти осязаемым — как давление воздуха перед грозой. Потом подал голос, низкий и хрипловатый: — Ты и раньше-то не слишком умная была, а теперь ещё и память потеряла. Что ж нам теперь с тобой делать? Нянчиться? —Ивен! — одёрнула Мора, но в её голосе было больше усталости, чем гнева. — А что Ивен? — он не отступил. — Я правду говорю. Она полжизни пролежала, а теперь ещё и не помнит ничего. У нас рук не хватает, мам. Кто за неё работать будет? Я смотрела на него и видела: он не злой. Он усталый. У него тени под глазами не от недосыпа — от работы. Пальцы в ссадинах, рубаха на плечах протёрта до дыр. Ему семнадцать, а он уже отвечает за хозяйство, потому что отец без ног, мать на грани сил, а младшие ещё слишком малы. — Ивен прав, — сказала я. Все замолчали и уставились на меня. — Я обуза. Я понимаю. Дайте мне пару дней оклематься — и я буду работать. Как все. Ивен прищурился. Кажется, он не ожидал такого ответа. — Работать? — переспросил он. — А что ты умеешь? Я открыла рот и тут же закрыла. Я умела многое. Но ничего из того, что я умела — селекция, анализ почвы, генетические карты, — здесь не пригодилось бы. — Я научусь, — сказала я. — Если покажете. Ивен хмыкнул, но промолчал. С улицы донёсся стук — ритмичный, сухой. Тук-тук-тук. Как дятел по дереву. Мора встрепенулась, вытерла руки о подол и вышла, бросив на ходу: «Отец. Пойду скажу, что ты очнулась». Я осталась лежать, прислушиваясь к своему телу. Молодое — я это чувствовала каждой клеткой. Сердце билось ровно и сильно, дыхание было глубоким, без хрипов. Но слабость стояла страшная — такая, что даже удерживать голову на весу было трудно. Мышцы как будто забыли, что значит работать. Я провела ладонью по одеялу. Грубая шерсть царапала кожу, и я вдруг отчётливо вспомнила свой старый флисовый плед — мягкий, невесомый, пахнущий кондиционером для белья. Захотелось плакать. Не от страха, не от боли — от резкого, щемящего чувства потери. Мой дом, мой муж, моя дочь, мои колосья на поле номер четыре — всё это осталось там, за какой-то невидимой, но непреодолимой чертой. Я зажмурилась и глубоко вдохнула. Запах дыма и трав щекотал ноздри. «Не расклеиваться, — приказала я себе. — Ты агроном. Ты умеешь выживать в любых условиях». Через минуту вернулась Мора, а с ней — отец. Он передвигался на низкой тележке с деревянными колёсами, которые постукивали по утрамбованному земляному полу. Торс мощный, плечи — как у молотобойца. Руки в венах, с загрубевшими ладонями, с тёмными полосками въевшейся древесной пыли под ногтями. Ниже пояса — пустые штанины, подоткнутые под ремень. Он подкатился к топчану, и тележка издала тонкий скрип — такой, какой издаёт старая рассохшаяся мебель. От него пахло деревом — свежей стружкой, смолой, чем-то тёплым и живым. Он протянул руку и коснулся моего лба. Пальцы были сухие и горячие, с твёрдыми подушечками. — Жара нет, — сказал он глухо. — Это хорошо. Мора говорит, не помнишь ничего. — Не помню, — подтвердила я. — Прости. Отец убрал руку. Я заметила, как на его лице дрогнула мышца — быстро, почти незаметно. Но голос остался спокойным: — Может, оно и к лучшему. Что старое помнить? Главное — живая. — Я поправлюсь, — сказала я. — И буду помогать. Он кивнул, и на секунду мне показалось, что в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Ну, раз живая, значит, повоюем ещё. Я невольно улыбнулась. Повоюем. Хорошее слово. Мать принесла мне ещё отвара. Я пила медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, как начинает гудеть в кончиках пальцев — признак возвращающейся жизни. Веки тяжелели. Слабость накатывала волнами, и бороться с ней не было сил. — Отдыхай, — сказала Мора, поправляя одеяло. Её шершавые пальцы на секунду задержались на моей щеке, и я ощутила их тепло даже сквозь усталость. Я закрыла глаза. Мысли крутились в голове, но постепенно замедлялись, путались, увязали в густеющей темноте. Я уже проваливалась в сон, когда услышала шорох. Тихий, едва уловимый. Как будто кто-то очень лёгкий переступил с лапки на лапку в углу, за грудой хвороста. Шорох повторился — ближе. Потом ещё раз. Что-то прошелестело по соломе. Я приоткрыла глаза. В комнате было темно, только угли в очаге тлели алыми точками. Тим спал на лавке, свернувшись клубком. Ивен сидел у двери, привалившись спиной к косяку, и дыхание его было ровным. Никто не двигался. Шорох стих. Я затаила дыхание и ждала. Сердце колотилось где-то у горла. Но звук больше не возвращался. Только тишина. Только треск остывающих углей. Показалось, сказала я себе. Слабость. И уснула.