Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 7

— Да как сказать. Неделю назад ставили, что ты и трёх дней не протянешь. Теперь уже не так уверены, потому что три дня прошли, а ты всё ещё ходишь и даже улыбаешься. Ефим злится, это все видят, аж зубами скрипит, когда твоё имя слышит. А вот Кривой молчит. И это, Морн, хреново. Когда Кривой орёт и бьёт посуду, значит, отойдёт, перебесится, выпьет с тобой мировую. А когда молчит…

Он не договорил, но и так было понятно, что он имел в виду. Когда Кривой молчит, значит, думает. А когда Кривой думает, люди начинают пропадать тихо и незаметно, без шума и пыли, и потом их находят где-нибудь за складами с дыркой в затылке.

— Не разосрался, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Просто работаю сам. Кривой мой побратим, и между нами ничего не изменилось.

Мужик посмотрел на меня с выражением, которое ясно говорило: «Ну-ну, рассказывай сказки кому-нибудь другому». Но вслух ничего не сказал, только хмыкнул себе под нос и толкнул дверь плечом.

— Ты это, Морн, поаккуратнее, — бросил он уже с порога, не оборачиваясь. — Кривой память имеет долгую, злопамятный как старая баба. И друзей у него в городе побольше, чем у тебя, это я тебе точно говорю.

Колокольчик над дверью звякнул, качнулся на своём крючке, и я остался один в душной тишине лавки.

Откинулся на спинку стула и уставился в потолок, где муха лениво ползла по побелке, совершенно не интересуясь сложностями человеческих взаимоотношений. Мудрая тварь, надо сказать. Мне бы её проблемы.

Мужик был прав, и это меня не то чтобы радовало. Три недели назад, когда я пришёл к Кривому и сказал, что дальше работаю без Ефима, мне казалось, что всё будет просто. Цифры, расчёты, взаимная выгода. Я разложил ему всё по полочкам, показал, сколько мы оба теряем на жадности его скупщика, объяснил, что честная торговля принесёт больше денег всем, включая самого Кривого, и ждал, что он поймёт и согласится с моими доводами.

Он выслушал молча, не перебивая, и уже одно это было плохим знаком, потому что обычно Кривой не затыкался даже когда спал. А потом посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и сказал всего одну фразу:

«Ты мой побратим, Морн, но это ты зря. Со мной так нельзя».

И всё. Встал и ушёл, не прощаясь, не хлопая дверью и не угрожая. Просто поднялся, развернулся и вышел, и с тех пор я его ни разу не видел.

Три недели прошло. Три недели он не заходил в лавку, не присылал людей и даже не звал выпить. Побратим он там или нет, а обиду держал крепко, и результат я чувствовал каждый божий день. Часть ходоков, которые раньше несли добычу мне, потихоньку потянулись обратно к Ефиму, потому что ссориться с Кривым в этом городе было себе дороже.

Не все, нет. И даже не большинство. Но достаточно, чтобы ручеёк золота, который по моим расчётам давно должен был превратиться в полноводную реку, обмелел и замедлился, как будто кто-то выше по течению поставил плотину.

Я взял со стола амбарную книгу и раскрыл на последних страницах. Цифры за неделю стояли ровно, без провалов, но и без того рывка, на который я рассчитывал. Лавка работала, клиенты шли, прибыль капала. А вот расти не хотела, как упрямый осёл, которого тянут в гору, а он упёрся копытами и не двигался с места.

Больше всего напрягало именно молчание. С горячим противником всегда проще иметь дело, потому что понятно, чего ждать. Наорал, замахнулся, полез в драку — и ты знаешь, как реагировать, куда бить, когда уворачиваться. А Кривой молчал уже три недели и не делал ни одного резкого движения, и вот это было хуже любых угроз.

Потому что люди, которые умеют ждать, обычно ждут не просто так. Они ждут, пока не подвернётся правильный момент, пока ты не расслабишься и не подставишь спину. И когда этот момент наступит, они ударят наверняка.

Я захлопнул амбарную книгу и отложил её на край прилавка.

Ладно. Кривой подождёт. Пока что он только молчит и смотрит, а молчание и взгляды ещё никого не убивали. Когда решит действовать, тогда и будем разбираться. А сейчас есть дела поважнее.

Колокольчик над дверью снова звякнул, впуская в лавку очередную волну горячего воздуха.

Этот клиент оказался поинтереснее предыдущего.

Бородатый, широкоплечий, с рожей, на которой радость умещалась плохо, но очень старалась. Он тащил перед собой холщовый мешок, в котором что-то ворочалось и влажно чавкало, и поставил его на прилавок с такой гордостью, будто принёс мне как минимум голову дракона, а не грязную тряпку с непонятным содержимым.

— Личинки пожирателя, — объявил он торжественно. — Двенадцать штук. Живые!

Он развязал горловину мешка, и оттуда немедленно высунулась бледная сегментированная башка размером с хороший мужской кулак. Три ряда мелких крючковатых зубов блеснули в свете из окна, и тварь цапнула воздух в паре сантиметров от моих пальцев, явно рассчитывая на что-то более питательное, чем пустота.

— Шустрая, — сказал я, отдёргивая руку. — И голодная. Прямо как моя бывшая, только зубов поменьше.

— Ну так, — мужик расплылся в довольной ухмылке. — Свеженькие, вчера только выкопал. Рисковал жизнью, между прочим. Мне матка чуть ногу не отгрызла, пока я в её логове орудовал.

Наверху что-то загрохотало, потом затопали быстрые шаги по лестнице, и Надежда влетела в дверной проём с таким лицом, с каким охотничья собака учуяла дичь. Глаза горят, ноздри раздуваются, и весь остальной мир мгновенно перестал существовать, потому что где-то рядом есть ценный алхимический материал, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Рубашка Марека болталась на ней как на вешалке и опять сползла с плеча, обнажив влажную от пота кожу и край той самой многострадальной майки. Волосы прилипли к мокрому лбу, щёки раскраснелись от жара, и выглядела она так, будто только что выбралась из чьей-то спальни, а не из алхимической лаборатории.

— Это личинки пожирателя? — она уже шла к прилавку, совершенно не замечая, какое впечатление производит. — Живые? Покажи.

Надежда перегнулась через прилавок, потянувшись к мешку, и рубашка предательски распахнулась, явив миру то, что ей не полагалось являть в присутствии посторонних. А именно — вырез майки, в котором при таком наклоне открывался весьма впечатляющий вид на содержимое.

Ходок уставился туда, куда уставляться не следовало, и его небритая рожа расплылась в масленой ухмылке, а язык прошёлся по губам так, что не заметить это было невозможно.

Моя ладонь прилетела ему в затылок раньше, чем он успел моргнуть. Звук получился смачный, звонкий, и мужик дёрнулся вперёд, чуть не впечатавшись носом в прилавок.

— Эй! — возмутился он, хватаясь за затылок. — Ты чего⁈

— Товар на прилавке, — сказал я спокойно, кивнув на мешок с личинками. — А не в вырезе у моего алхимика. Перепутал — бывает, с кем не случается. Но второй раз перепутаешь, я тебе глаз на жопу натяну. Уяснил?

Мужик побагровел, то ли от злости, то ли от смущения, но взгляд отвёл и уставился на мешок с личинками.

Надежда выпрямилась, совершенно не понимая, что только что произошло и почему, бросила на меня недоумённый взгляд и пожала плечами, списав всё на необъяснимые мужские странности.

— Надь, дай мне сначала…

Но Надежда уже сунула руку в мешок, и я на секунду напрягся, ожидая увидеть, как алхимичка лишается пальцев прямо на рабочем месте. Вместо этого она вытащила одну личинку за загривок, легко и уверенно, как котёнка, подняла на уровень глаз и принялась разглядывать, поворачивая то одним боком, то другим.

Тварь разинула пасть, усеянную тремя рядами зубов, и заверещала так пронзительно и противно, что у меня заныли зубы. Мужик-ходок попятился на шаг, а Надежда даже бровью не повела, продолжая изучать личинку с профессиональным восторгом.

— Хорошие, — сказала она наконец, и в её голосе звучало почти нежность. — Жирненькие, сегменты чистые, без повреждений. И слизь густая, концентрация высокая, это сразу видно по блеску. Артём, надо брать.

— Я и собирался, — сказал я. — Если ты, конечно, закончишь тискать червяка и дашь мне сделать мою работу.