Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 4

И какой из него глава рода тогда?

Но действовать в открытую, конечно, нельзя. Отец не терпел тех, кто работал за его спиной, и за шестнадцать лет Феликс ни разу не видел, чтобы он кому-то это простил. Значит, нужны чужие руки, и Феликс уже знал, чьи именно.

Караванщики ходили через баронство Корсаковых, потому что так было удобнее и дешевле. Но если на трактах начнёт пошаливать нанятая разбойная мелочь, если на перевалочных пунктах подрастут пошлины, если мосты начнут «ломаться», а по трактирам поползут байки про тварей из Мёртвых земель, якобы добравшихся до южных дорог, то караванщики быстро пересчитают убытки и сами, добровольно, без всякого принуждения, уйдут на объезд. А единственный удобный объезд шёл через земли Белозёрских.

Андрей Белозёрский стоял сегодня у колонны весь вечер, подпирал мрамор бокалом и старался не показывать, как ему хреново среди людей, которые пригласили его из вежливости.

Тощий, дёрганый парень с печатью, застрявшей на полпути к локтю, и с фамилией рода, который когда-то котировался, а теперь доживал на старых связях и торговых крохах. Андрей это понимал, и от этого злился, а злые и голодные люди были лучшим материалом для чужих планов.

Предложить ему караванные потоки плюс поддержку Морнов в будущем, и он прыгнет не задумываясь, потому что голодный не разбирает, кто накрыл стол. Голодный просто садится и ест. А когда приносят счёт, вставать из-за стола уже поздно.

Когда придёт время, Белозёрский станет козлом отпущения, и даже не поймёт, в какой момент его из игрока превратили в фигуру. Документы, имена, суммы, всё это всплывёт ровно тогда, когда нужно, и ляжет на стол отцу аккуратной стопкой.

Родион увидит, что Белозёрские подрывали земли Артёма, пока тот сидел в Сечи и не мог ничего контролировать, и разберётся с виновным, потому что он всегда разбирается с врагами.

Артём останется с дырявыми баронствами и репутацией наследника, который не способен удержать собственное имущество. А Феликс выйдет из всей этой истории чистым, единственным, кто заметил угрозу и поднял тревогу. Верным сыном. Бдительным наследником.

Он стоял на балконе, упёршись руками в каменные перила, и осенний ветер забирался под расстёгнутый мундир и холодил кожу. Внизу горела столица, тысячи огней от проспектов до окраин, и Феликс смотрел на них сверху вниз, и то, что жгло его изнутри весь вечер, наконец начало остывать. Не потому что прошло, а потому что превратилось в нечто другое.

Злость ушла, и на её месте осталось кое-что получше. Феликс знал это ощущение, ловил его каждый раз, когда план складывался до конца и все фигуры вставали на свои места.

Это было спокойствие. Не пустое, не усталое, а рабочее, то самое, с которым хорошо думается и легко принимаются решения, о которых потом не жалеешь.

Он оттолкнулся от перил, одёрнул мундир и пошёл обратно в зал.

Хочешь играть, братец? Ну давай сыграем…

Глава 2

Штаны, когти и слухи

В то же время… в Сечи…

На втором этаже, где Надежда гнала зелья, можно было вялить мясо. Жар валил оттуда вниз по лестнице, растекался по торговому залу, и к полудню первый этаж превращался в место, где дышать приходилось сознательным усилием воли.

Я открыл оба окна ещё утром, но толку от этого было как от зонтика в шторм — с улицы тянуло тем же зноем, вонью от мясных рядов и чьим-то затейливым матом из переулка. Воздух стоял как в бане у Мадам Розы, только без холодного пива, горячих девочек и Карины, которая следила, чтобы всем было хорошо.

А тут были только набитые товаром полки и амбарная книга, которой на моё самочувствие было глубоко плевать.

Хотя, справедливости ради, было во всём этом одно утешение. Надежда время от времени спускалась за ингредиентами, и вот тут жара превращалась в испытание совсем другого рода.

Дело в том, что на ней были майка, кожаный фартук и, собственно всё.

Когда я спросил про остальную одежду, она посмотрела на меня как на идиота и объяснила, что наверху даже бельё — лишний слой, который мешает думать.

— Артём, если сегодня принесут жабник или корень чёрной мяты — бери не торгуясь, у меня запасы на дне.

Это она говорила, перегибаясь через прилавок за банкой на нижней полке. Майка поехала вверх, фартук сполз набок, и я уставился в амбарную книгу с таким вниманием, будто там была формула превращения свинца в золото.

Две жизни, куча смертельных заварушек, стабильная дисциплина… И вот я сижу и старательно не смотрю на женщину, которая об этом даже не подозревает.

— И ещё нужна сера, хотя бы полкило, а лучше килограмм. Записываешь?

— Записываю, — сказал я странице, на которой не было ни строчки.

Надежда выпрямилась, потянулась к верхней полке, и майка поехала вверх с другой стороны. Я перевёл взгляд на стену, где висела полка с засушенными жабами. Жабы смотрели на меня стеклянными глазами с немым укором. Вот же подозрительные ушлёпки.

— И передай ходокам, чтобы старались приносить свежие части тварей. Мне надоело работать с дохлятиной, половина свойств теряется в первые сутки, а то, что притаскивают — иногда воняет так, будто неделю на солнце пролежало.

Она прижала банки к груди, пошевелила губами, пересчитывая что-то в голове, кивнула сама себе и повернулась к лестнице.

И тут выяснилось, что фартук, который спереди хоть что-то прикрывал, сзади был чистой декорацией.

Штанов на Надежде не было. Вот вообще не было. А на вполне себе аппетитной заднице имелись только тонкие тряпичные трусики, промокшие насквозь и прилипшие так плотно, что их наличие ничего не меняло.

Надежда шагала к лестнице и напевала что-то про пропорции серы в антидоте, а я смотрел в потолок и думал, что боги этого мира определённо имеют чувство юмора. Причём специфическое.

— Надежда…

Она обернулась с банками в руках.

— М?

— Где твои штаны?

Пауза. Она посмотрела на меня с искренним непониманием.

— Наверху. Я их сняла, потому что стало безумно жарко.

— Это я заметил. Я также заметил, что ты сейчас стоишь посреди лавки, куда в любую минуту ввалятся ходоки, и на тебе… — я сделал неопределённый жест рукой, — … ничего. В смысле, формально что-то есть, но по факту — ничего.

Она моргнула, затем опустила глаза и посмотрела на себя.

Я видел точный момент, когда до неё дошло. Румянец мгновенно ударил в лицо, залив щёки и уши, и Надежда издала звук, который я от неё слышал впервые — что-то среднее между писком и всхлипом.

— Ой.

— Вот именно. Ой.

Она развернулась и рванула к лестнице с такой скоростью, будто за ней гнались все монстры Мёртвых земель разом, прижимая банки к груди и не разбирая дороги. Босые ноги замолотили по ступенькам, и она почти успела, почти добралась до спасительной двери наверху, но на последней ступеньке зацепилась пальцами за край и полетела вперёд, не успев даже вскрикнуть.

Банки вылетели из рук и покатились по полу с жалобным стеклянным звоном, а сама Надежда застыла на четвереньках прямо в дверном проёме второго этажа, тяжело дыша и, судя по неподвижности, пытаясь осознать, что только что произошло.

И вот тут мне открылся вид, который я не просил, не хотел и точно не заслужил, потому что Надежда стояла на четвереньках задницей ко мне, а тонкая полоска её трусиков, не выдержавшая всех издевательств сегодняшнего утра, выбрала именно этот момент, чтобы окончательно сдаться и съехать туда, где от неё не было уже никакого толку.

Повисла секунда абсолютной, звенящей тишины, в которой мы оба не двигались и, кажется, даже не дышали.

А потом из дверного проёма донёсся звук, похожий на закипающий чайник, тонкий и сдавленный, и Надежда ожила, судорожно вползая в комнату на четвереньках и загребая по дороге раскатившиеся банки.

Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с потолка первого этажа мне на голову посыпалась штукатурка, а в стене что-то жалобно хрустнуло. Лязгнул замок, потом ещё раз, и ещё, потому что одного запора ей показалось мало, а потом из-за двери донёсся сдавленный вопль, в котором я разобрал «господи», «какой позор» и почему-то «убью», хотя кого именно она собиралась убивать, осталось неясным.