Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 30

— Мы со здравым смыслом в сложных отношениях. Иногда советуемся, конечно, но решения принимаю я.

— Долги платишь сразу, здравый смысл игнорируешь, комплименты делаешь так, что непонятно — похвалил или оскорбил. Интересный набор для мальчишки, которого два месяца назад вышвырнули из столицы.

— Мальчишке семнадцать. И его не вышвырнули, а сослали. Разница существенная.

— В чём же?

— Вышвыривают мусор. А ссылают тех, кого боятся держать рядом.

Роза помолчала, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Ладно. С долгами разобрались. Теперь рассказывай, зачем пришёл на самом деле.

— У меня есть предложение. Из тех, что-либо поднимают человека на вершину, либо закапывают в очень глубокую яму. Судя по тому, что я о вас знаю, вам давно не хватало чего-то подобного.

Роза откинулась в кресле и сложила руки под грудью.

— Интересное вступление. Продолжай.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Где-то за окном лаяла собака, и звук этот казался странно мирным для города, где каждый второй зарабатывал на жизнь тем, что лез в пасть к смерти.

— Сегодня я видел четверых ходоков, которых принесли к вашему лекарю. Одному оторвало руку по локоть, у второго кишки вываливались наружу, третьему пробили оба лёгких, а четвёртому ногу перемололо так, что на неё было страшно смотреть.

Роза слушала молча, и только пальцы её перестали постукивать по подлокотнику.

— Все четверо выживут благодаря вашим артефактам. Без них это были бы четыре трупа, четыре вдовы и куча сирот, которых некому прокормить. Лечение обошлось в шесть тысяч на всех, полторы тысячи с носа. Откуда ходоку взять такие деньги?

— Это не откровение, — Роза пожала плечами с видом человека, который слышал подобные рассуждения сотню раз. — Так устроен любой рынок. Одни добывают, другие лечат, третьи считают барыши. Ты ведь не за тем пришёл, чтобы рассказывать мне о несправедливости системы?

— Не за тем. Но хочу, чтобы мы говорили на одном языке, прежде чем я перейду к делу. С порезами и переломами справляется любой костоправ за пару серебряных, тут у ходоков всё в порядке. Но когда тварь отрывает руку или вскрывает живот, обычный лекарь может только дать вытяжку из мака, чтобы человек помирал не так громко. Тут нужен либо серьёзный маг-целитель, либо артефакты регенерации. Иначе яма метр на два за пределами города.

— И?

— Целителей из других городов сюда негласно не пускают, я уже успел об этом наслышаться. Значит, остаётся два варианта: либо покупать артефакты за бешеные деньги, либо идти на поклон к лекарям Кривого и Щербатого. Только у этих двоих работают маги, которые действительно умеют вытаскивать людей с того света. И оба варианта ведут в одно и то же место — в долговую кабалу.

Роза откинулась в кресле, признавая очевидное.

— Ходок за сезон зарабатывает сколько? Триста золотых, если повезёт?

— Смотря какой ходок, — Роза качнула головой. — Те, кто топчется на первом-втором пороге, зарабатывают примерно столько, может чуть больше, если скупщики сильно не наглеют. Но они и калечатся редко, так как там относительно спокойно. А вот тяжёлые ранения обычно получают те, кто лезет глубже, за третий порог и дальше. Там заработки совсем другие, от нескольких сотен в месяц и выше. Бывает, что за одну удачную ходку срывают такие куши, какие осторожный ходок и за год не увидит. Но и твари там совсем другие, и аномалии злее, и шансы вернуться по частям растут с каждым шагом вглубь.

— А если кто-то умудрился получить тяжёлое ранение на нижних порогах?

— Тогда ему не позавидуешь, — Роза пожала плечами. — Такие обычно и попадают в кабалу.

— Под какой процент Кривой и Щербатый дают ссуды?

— Двадцать пять годовых. По местным меркам это ещё божеские условия, поверь мне.

Я быстро прикинул в уме и поморщился.

— Двадцать пять годовых от полутора тысяч — это почти четыре сотни золотых в год только на процентах. А ходок с нижних порогов зарабатывает триста, если повезёт. То есть он физически не может выплатить даже проценты, не говоря уже о теле долга.

— Именно так, — Роза кивнула. — Поэтому они начинают рисковать. Лезут глубже, чем позволяет опыт, берутся за заказы, от которых отказались бы в здравом уме. Пытаются заработать больше, чтобы хоть как-то выкарабкаться. И рано или поздно остаются в Мёртвых землях. Обычно рано.

— А долг никуда не девается.

— Разумеется. Он переходит на семью — жена, дети, старики-родители, все, кто записан в долговой книге как поручители. Платить им нечем, значит, отработка. Жёны идут в заведения вроде моего, если повезёт с внешностью. Если не повезёт — на кухни, в прачечные, на чёрную работу. Дети постарше становятся на побегушках у Щербатого, таскают грузы, чистят выгребные ямы, делают всё, за что не возьмётся свободный человек. Маленьких берут неохотно, от них толку мало, но тоже что-нибудь в итоге находят.

Роза говорила об этом спокойно, буднично, как о погоде или ценах на зерно. Для неё это была просто жизнь. Сечь, какой она её знала.

— Так было всегда, — сказала она. — Сколько этот город стоит, столько и работает эта система. Ты не первый, кто смотрит на неё и морщит нос.

— Может, я первый, у кого есть идея получше, чем просто морщить нос.

Роза чуть подалась вперёд, и я заметил, как изменилось её лицо. Скука и снисходительность куда-то делись, а вместо них появилось что-то похожее на голод.

— Продолжай.

— Представьте себе фонд. Назовём его страховой гильдией ходоков, если угодно. Каждый ходок платит небольшой взнос с каждой ходки, посильный, такой, чтобы не бил по карману. Взамен получает гарантию: если его убьют или покалечат, семья получит выплату. Достаточную, чтобы не попасть в кабалу к ростовщикам. Достаточную, чтобы выжить и встать на ноги.

Роза слушала молча, но энтузиазма пока не излучала. Для неё это были просто слова.

— Звучит благородно, — произнесла она тоном, который ясно давал понять, что это самое благородство её совершенно не интересует. — А теперь объясни, как это работает без того, чтобы фонд разорился на первой же крупной выплате.

— Дифференцированные взносы в зависимости от степени риска.

Роза приподняла бровь.

— Диффе… что?

— Простите, — я чуть улыбнулся. — Если проще: кто ходит на нижние пороги, платит меньше, потому что и калечится там реже. Кто лезет глубже, платит больше, но он и зарабатывает соответственно, так что потянет. Это справедливо: больше рискуешь — больше вкладываешь в общий котёл. А то, что ходоку на рынке обходится в целое состояние, фонду будет стоить в разы дешевле. Вы сами только что это подтвердили, когда назвали себестоимость. Там и кроется главная экономия.

— Допустим. Дальше.

— Дальше — беспроцентные ссуды вместо кабалы. Ходок получает лечение, а потом возвращает долг из будущих заработков. Не переплачивая втрое, не теряя семью, не попадая в петлю, из которой нет выхода. Просто отдаёт то, что взял, и живёт дальше.

Роза постукивала пальцем по подлокотнику, и я видел, что она прикидывает. Не конкретные цифры — она их ещё не знала — а саму возможность. Пытается понять, есть ли в этом смысл, или очередной мечтатель пришёл к ней со своими сказками о лучшем мире.

— Беспроцентно, — повторила она наконец, словно пробуя слово на вкус. — Ты хоть понимаешь, как это звучит в городе, где двадцать пять годовых считаются божеской милостью?

— Прекрасно понимаю. Именно поэтому это сработает.

— У меня уже есть лекарь, — Роза откинулась в кресле. — И каналы поставок артефактов. И помещение. Я и без твоего фонда живу неплохо. Зачем мне во всё это ввязываться?

— Именно поэтому я разговариваю с вами, а не с Кривым. У вас есть всё, что нужно для такого дела, осталось только правильно это использовать.

— Это не ответ на вопрос.

— На днях я пришлю к вам человека с подробными расчётами, он покажет, как всё это выглядит в цифрах. Поверьте, я не стал бы тратить ваше время на пустую болтовню. Модель рабочая, взносов с нескольких сотен ходоков хватит, чтобы покрывать лечение и выплаты. Но вы правы, это всё ещё не ответ на ваш вопрос.