Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 18

Я молча кивнул. Математика простая и безжалостная. Через год долг вырастет вдвое, через два утроится, и в какой-то момент человек понимает, что выбраться уже невозможно.

— И тогда начинается настоящее веселье, — продолжил лекарь, и в его голосе прорезалась горечь. — Работаешь на того, кто дал ссуду. Не на себя — на него. Ходишь туда, куда скажут, несёшь то, что прикажут, делаешь то, что велят. До самой смерти, потому что выплатить долг невозможно в принципе.

— А формально это не рабство.

— Формально это «добровольные долговые обязательства», — лекарь развёл руками. — Никто никого не заставлял. Человек сам пришёл, сам попросил, сам подписал бумаги. А что условия такие, что из них не выбраться — так это уже не проблема властей. По бумагам-то всё по закону.

Он помолчал, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал тише.

— Но это ещё не самое страшное, господин. Самое страшное — это семьи. У Митяя жена и двое детей, у Кузьмича старуха-мать, которая без него не проживёт и месяца. Когда ходок влезает в долг, семья отвечает вместе с ним. Жена идёт работать прачкой за гроши, дети вместо школы бегают на побегушках, старики продают последнее, что у них есть. И всё это уходит на проценты, которые всё равно растут быстрее, чем они успевают платить.

Я посмотрел на Хрусталёва младшего, на его бледное, почти мёртвое лицо. Двадцать три года, культя вместо руки, и где-то в Нижнем городе наверняка есть мать или сестра, которая ещё не знает, что её жизнь только что превратилась в ад.

— А потом ходок погибает, — продолжил лекарь. — Рано или поздно это случается со всеми, такая уж работа. И долг переходит на семью целиком. Вдова с детьми, которая и так еле сводила концы с концами, теперь должна тысячи золотых. Как думаете, что с ними происходит?

Я не ответил, так как и без этого всё было понятно.

— И зачем тогда они вообще сюда едут? — спросил я вместо этого. — Зная всё это, зачем лезут?

Лекарь посмотрел на меня так, словно я спросил, зачем люди дышат.

— А куда им деваться, господин? В мирное время человеку с мечом и слабым даром не заработать. Охранником в караван? Гроши. В городскую стражу? Ещё меньше, и начальство будет душу вынимать за каждую мелочь. А Мёртвые земли… — он развёл руками. — Это золотое дно для тех, кому повезёт. Каждый ходок знает историю про парня, который нашёл редкие ингредиенты и купил себе дом в столице. Или про ватагу, которая наткнулась на залежи кристаллов и разбогатела за одну ходку. Байки, конечно, в основном. Но люди верят, потому что хотят верить.

Он помолчал.

— К тому же тут хватает таких, кому в родных краях стало слишком жарко. Убийцы, воры, должники, дезертиры, опозоренные дворяне… Сечь не спрашивает, откуда ты пришёл и что натворил. Здесь важно только одно — готов ли ты идти за стену. А таких желающих всегда в достатке. Авантюристы, искатели лёгких денег, отчаянные дураки. Одни уходят, приходят другие. Бесконечный поток мяса для Мёртвых земель.

Лекарь замолчал на секунду, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал глуше.

— Вот так и живём, господин Морн. Ходоки гибнут в Мёртвых землях, их семьи превращаются в рабов, а сильные люди города становятся ещё богаче.

Что-то в его голосе изменилось. Он говорил уже не как слуга, объясняющий хозяину местные порядки, а как человек, который слишком долго молчал и наконец нашёл того, кому можно выговориться.

— Знаете, что самое паршивое? — он понизил голос почти до шёпота и шагнул ближе. — То, что так не должно быть. В любом нормальном городе Империи есть лекари-маги. Не такие как я, а настоящие целители с великим даром. Они лечат быстро, относительно недорого и без всяких артефактов. Сломанная нога? День-два и ходишь. Распоротый живот? Неделя, и как новенький.

— Но в Сечи таких нет.

— В Сечи таких нет, — он кивнул. — Официально — потому что никто не хочет ехать в эту дыру на краю света. Кому охота жить рядом с Мёртвыми землями, когда можно открыть практику в столице и грести золото лопатой?

— А неофициально?

Лекарь замолчал и посмотрел мне в глаза. Долго, оценивающе, словно решая, можно ли мне доверять. Потом вздохнул и заговорил ещё тише, так что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

— Неофициально… ходят слухи, что их сюда просто не пускают. Что каждый раз, когда какой-нибудь молодой целитель решает поехать в Сечь помогать людям, с ним случается… несчастье. То караван ограбят по дороге, то документы потеряются, то сам целитель вдруг передумает и уедет обратно. Слишком много совпадений, господин, чтобы это были совпадения.

— Кому это выгодно?

— А вы подумайте, — он горько усмехнулся. — Если в Сечи появятся нормальные целители, весь этот бизнес с ссудами накроется медным тазом. Зачем влезать в кабалу, если можно вылечиться за сотню золотых вместо тысячи? Сильные люди города потеряют свои денежные потоки, потеряют рабочую силу, потеряют власть над ходоками. Думаете, они это допустят?

Я молчал, переваривая услышанное. Система, которая превращала помощь в ловушку. Долги, из которых невозможно выбраться. Семьи, которые расплачиваются за мёртвых. И где-то наверху — люди, которые всё это устроили и поддерживают, потому что им так удобнее.

— А ходоки? — спросил я. — Их это устраивает?

— А кого волнует, что устраивает ходоков? — лекарь пожал плечами. — Для местных авторитетов мы все тут — мусор. Расходный материал, который рано или поздно сдохнет в Мёртвых землях. Одни уйдут, придут другие. Бесконечный поток дураков, которые надеются разбогатеть, а вместо этого обогащают тех, кто сидит наверху.

Он замолчал, и в тишине я слышал только хриплое дыхание раненых и далёкий смех откуда-то из главного зала бань. Там продолжалась обычная жизнь: выпивка, девочки, музыка. А здесь четверо людей балансировали между жизнью и смертью.

И теперь я понимал, почему Степан так испугался, увидев артефакты мадам Розы. Почему кричал «лучше бы сдохли». Он не знал, что я заплачу за них сам. Он видел только одно: чужие артефакты, чужое лечение, и долг, который повиснет на нём и его товарищах до конца жизни. Тридцать лет в этой системе научили его, что бесплатной помощи не бывает, а за каждую протянутую руку приходится платить втридорога.

Ничего страшного. Очнётся — объясню. А пока пусть лекарь делает свою работу.

Я смотрел на раненых и думал. Не о деньгах, с ними как раз всё просто. Я думал о системе, которую только что увидел изнутри. О ссудах под десять процентов. О семьях, которые расплачиваются за мёртвых. О целителях, которых не пускают в город, потому что кому-то наверху так удобнее. О людях, которые предпочитают сдохнуть, лишь бы не попасть в кабалу.

Красивая система. Отлаженная, эффективная, работающая как часы уже много лет. И кто-то очень влиятельный заинтересован в том, чтобы она продолжала работать.

Жаль только, что этот кто-то не учёл одного.

Меня.

— Наследник, — голос Марека вырвал меня из раздумий. — Я знаю это выражение на вашем лице. Вы что-то задумали.

— С чего ты взял?

— Вы так же смотрели перед тем, как вступиться за эту тварь Стрельцову. И перед тем, как пойти договориться с Кривым. И перед тем, как…

— Ладно, ладно, — я усмехнулся. — Поймал.

— И что на этот раз?

Я посмотрел на раненых, потом на лекаря, потом на дверь, за которой продолжалась обычная жизнь Сечи со всеми её ссудами, долгами и кабалой.

— На этот раз, — сказал я, — я собираюсь взять этот город за глотку и вытрясти из него всё дерьмо до последней капли.

А заодно и неплохо заработать…

Глава 6

Женщина в маске

Карина нашлась в главном зале, у стойки с напитками. Она сидела на высоком табурете, потягивала что-то янтарное из узкого бокала и скользила взглядом по залу — не то высматривая кого-то, не то просто коротая время. Судя по тому, как расслабленно она держала бокал и как лениво постукивала пальцами по стойке, второе. Когда я подошёл, она отставила бокал и вопросительно приподняла бровь.