Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 12

— Как ты? — спросил я негромко.

— Немного щекотно, — сказала Маша, не открывая глаз. — Как будто мурашки по коже. Только изнутри.

— Больно?

— Нет. Странно, но не больно.

Со стороны двора донеслось очередное:

— Тридцать семь! Тридцать восемь! Нервный, ты чего дёргаешься⁈ Тебя что, током бьёт⁈ Спокойнее, ровнее, как будто бабу свою ласкаешь! Тридцать девять! Молодой, красавчик! Вот у кого надо учиться, салаги!

Я усмехнулся про себя и снова посмотрел на Машу. Месяц назад на её месте была бы сжавшаяся в комок девочка с глазами затравленного зверя, которая при малейшем намёке на боль отключалась от реальности. А сейчас она сидела, улыбалась и говорила, что ей «щекотно».

Прогресс. Настоящий, ощутимый прогресс.

— Потапыч, — сказал я. — Давай чуть сильнее. Плавно, без рывков.

Медведь открыл оба глаза и посмотрел на меня. Я уже научился читать его взгляды, и этот говорил совершенно ясно: «Ты уверен, что она справится?»

— Справится, — сказал я вслух. — Давай.

Потапыч помедлил ещё секунду, словно давая мне шанс передумать, потом фыркнул, что в переводе с медвежьего означало «ладно, но если что, я предупреждал», и следующий импульс пришёл заметно сильнее.

Маша вздрогнула. Её плечи напряглись, пальцы впились в медвежий мех, и на секунду я увидел в её лице тень того старого страха, который мы так долго и терпеливо выковыривали по кусочкам. Губы сжались в тонкую линию, дыхание сбилось, и я уже приготовился дать команду остановиться.

А потом она выдохнула. Медленно, контролируемо, как я её учил. Плечи расслабились. Пальцы разжались. И страх растворился, будто его и не было.

— Ого, — сказала она тихо, и в её голосе было больше удивления, чем испуга. — Это было… сильнее. Намного сильнее.

— Больно?

— Нет. То есть… — она нахмурилась, подбирая слова, — должно было быть больно. Я знаю, что должно, я это помню. Но не было. Как будто что-то внутри меня поймало это раньше, чем я успела испугаться.

— Это твой дар, — сказал я. — Он работает. Всегда работал, с самого начала. Просто раньше ты не давала ему шанса, потому что страх оказывался быстрее.

С другого конца двора донёсся истошный вопль Сизого:

— Сто пять! Нервный, стоять! Куда собрался⁈ У тебя что, руки отвалились⁈ Нет⁈ Тогда упал и отжался! Сто шеееесть!

Маша открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое, чего я раньше не видел. Не страх и не привычная затравленная благодарность. Скорее что-то похожее на удивление человека, который всю жизнь считал себя сломанным, безнадёжно испорченным, а теперь вдруг обнаружил, что все детали на месте и механизм работает именно так, как должен.

— Это странно, — сказала она. — Я столько лет боялась… а оно просто работает. Само.

— Не совсем само, — я покачал головой. — Ты сейчас позволяешь дару работать, потому что доверяешь Потапычу. Ты знаешь, что он не причинит тебе вреда, и твоё тело это тоже знает. Поэтому страх не успевает включиться раньше дара.

Маша нахмурилась, обдумывая мои слова.

— То есть… это ещё не настоящая боль?

— Это тренировочные колёсики, — сказал я прямо. — Микродозы от существа, которому ты полностью доверяешь. До поглощения настоящего урона в бою тебе ещё очень далеко. Месяцы работы, может больше. Но это начало, Маша. Причем, хорошее начало.

Она медленно кивнула, и я видел, как в её голове укладывается новое понимание. Не разочарование, нет. Скорее принятие того, что путь будет долгим, но он хотя бы существует. А для человека, который всю жизнь считал себя безнадёжным, даже такая новость была подарком.

— Продолжим? — спросила она, и в её голосе я услышал азарт.

— Продолжим, — кивнул я. — Потапыч, давай ещё немного.

Медведь вздохнул так, что с ближайшей лавки сдуло чью-то забытую перчатку, и послал следующий импульс. Маша приняла его, вздрогнула, выдохнула, расслабилась, и вся последовательность заняла меньше времени, чем в прошлый раз.

Мы продолжили работать в том же ритме: импульс, судорожный вдох, медленный выдох, снова импульс. С каждым разом пауза между вздрагиванием и расслаблением становилась короче, пока наконец тело Маши не перестало реагировать на импульсы вообще, и она просто принимала энергию, спокойно и уверенно, как будто делала это всю жизнь.

Следующий час мы работали в том же ритме, постепенно наращивая интенсивность. Маша принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её реакция становилась всё спокойнее, всё увереннее. Потапыч терпеливо дозировал энергию, и я видел, как он устаёт, как каждый импульс забирает у него силы, но медведь не жаловался и не останавливался.

Умный Мишка. На удивление умный.

Тем временем со стороны двора периодически доносились вопли Сизого, который гонял четвёрку с неослабевающим энтузиазмом:

— Двести сорок семь! Тощий, задницу ниже! Ты мне тут не йогой занимаешься! Двести сорок восемь!

Потом, минут через двадцать:

— Триста девяносто! Нервный, хорош сопеть, ты не паровоз! Триста девяносто один!

И ещё позже, когда тени во дворе заметно удлинились:

— Четыреста пятьдесят шесть! Здоровяк, я вижу, как ты халтуришь! Ниже, я сказал! До земли грудью! Четыреста пятьдесят семь!

Я посмотрел на четвёрку, которая уже едва шевелилась, прикинул, сколько они продержались, и решил, что хватит.

— Достаточно на сегодня, — сказал я Маше.

— Но я могу ещё! — Маша подалась вперёд, и в её глазах горел тот самый огонёк, который я видел у лучших своих учеников в прошлой жизни.

Это был голод, желание расти, становиться сильнее, доказать себе и миру, что ты способен на большее.

— Можешь, — согласился я. — Но не будешь, потому что жадность губит прогресс. Ты сегодня сделала больше, чем за предыдущие три недели, и если попробуешь выжать из себя ещё, тело не успеет запомнить новый опыт, и завтра откатишься назад. А вот если остановишься сейчас, на высокой ноте, то завтра начнёшь ровно с того места, где закончила сегодня.

Маша явно хотела возразить, я видел это по тому, как она набрала воздух и приоткрыла рот, но в последний момент передумала и промолчала. Вместо этого она посмотрела на Потапыча, который уже снова закрыл глаза и делал вид, что спит, хотя по тяжёлому дыханию и подрагивающим бокам было видно, как он вымотался за этот час.

— Он устал, — сказала она тихо, и в её голосе была нежность, которую я раньше слышал только когда она разговаривала с медведем. — Я чувствую это через связь. Каждый импульс забирает у него силы, даже такой слабый.

— Забирает, — подтвердил я. — Но он не жалуется.

— Он вообще никогда не жалуется, — Маша погладила медвежий бок, и Потапыч издал тихий урчащий звук, не открывая глаз. — Даже когда ему плохо, даже когда больно. Просто терпит и делает то, что нужно.

— Хороший у тебя партнёр.

— Лучший, — она улыбнулась, и эта улыбка была такой искренней и тёплой, что я невольно улыбнулся в ответ. — Идите, наставник. Твои новобранцы, кажется, уже при смерти.

Я поднялся и направился к четвёрке, которая всё ещё пахала под присмотром Сизого, и Маша была права насчёт состояния новобранцев. Они выглядели так, будто их пропустили через мясорубку, потом кое-как собрали обратно и заставили отжиматься снова. Руки у всех тряслись, лица были красными и мокрыми от пота, мантии потемнели на спинах от влаги, а нервный уже работал на чистом автопилоте.

— Пятьсот восемьдесят три! — хрипел Сизый, который тоже заметно подустал от собственного ора. — Пятьсот восемьдесят четыре! Шевелимся, шевелимся, осталось всего ничего!

— Стоп, — сказал я.

Четверо замерли кто где: здоровяк в верхней точке, нервный на полпути вниз, тощий лицом в землю, молодой на коленях. Сизый осёкся на полуслове и уставился на меня.

— Братан, они ещё не доделали! До тысячи ещё…

— Я знаю, сколько осталось, — я обвёл четвёрку взглядом. — Встать.

Они поднялись, кто быстрее, кто медленнее, и выстроились передо мной в неровную шеренгу, шатаясь от усталости и едва держась на ногах. В их глазах я видел страх и надежду, измотанность и упрямство, причём упрямства было больше всего, и именно оно не давало им упасть прямо сейчас, когда тела давно уже кричали о пощаде.