Сезон зверя - Фёдоров Владимир Николаевич - Страница 58

– Ты что, совсем оглох?! Для кого я в бубен стучала, кого предупреждала?! Не слышал, что ли?!

– С-слышал, – попытался оправдаться он, – только не понял, не сообразил…

– В следующий раз соображай быстрее, а то потом и соображать… – Удаган-Акулина постучала колотушкой по его голове. – Соображать нечем будет! Не раз же тебе говорила: сороковой медведь – для охотника самый страшный! Скажи спасибо, что я песок под его лапами обвалила, – добавила она уже добрее, – да попроведовать не забудь, оладушек занеси, что-то соскучилась я по оладушкам-то. А медведей больше не стреляй…

Возвратившись после этой дальней охоты на свой участок, Афанасий, конечно, первым делом навестил и поблагодарил бабушку.

– Хорошо, у вас такая защитница есть, – после долгого молчания откликнулась Верка, – а вот у меня… – Она хотела сказать «никого нет», но вспомнила про Него, про своего ангела-спасителя, и оборвала предложение на половине фразы.

Афанасий понял это по-своему:

– Зачем говоришь, никого нет? Тебя тоже есть. Твой бабушка-удаган есть. Тебя да шибко береги, Афанасий знает.

– Не буду спорить.

– Зачем спорить, не нада спорить. Моя не любит спорить… Ок-се, однако избушка мала-мала приехали.

– И точно, – удивилась Верка, – за разговорами даже и не заметила.

Расседлав коней, погрев чай, поужинав малосольными хариусами и двумя еще с утра сваренными в крепком бульоне утками (ждал гостью-то хозяин!), они направились к месту, где врезавшийся в быструю горную реку гранитный мыс отсекал от стремительного потока большой, почти неподвижный и достаточно глубокий залив, по поверхности которого лениво скользили воронки.

Можно было, конечно, сразу проверить обе сети и вытащить рыбу, но у Афанасия с Веркой была совсем другая цель. Они присели на деревину, затащенную половодьем на береговой край мыса, и стали ждать, стараясь не шевелиться и сильно не высовываться.

И он появился. Тот самый большой белогрудый медведь! Верка затаила дыхание. А он медленно вышел на берег и, казалось, поглядывая на них, направился прямо к первой сети. Забрел в воду, встал на задние лапы, подцепил когтями передних лап верхнюю тетиву-веревку сети и поднял ее вверх. Совсем как настоящий рыбак! В ячеях сети затрепетало в воздухе несколько рыбин. Белогрудый ухватил одну зубами, выпутал несколькими ловкими движениями из ячеек и не торопясь съел.

– Шибко умный Старик, – восхитился в очередной раз Афанасий. – Сабсем как человек, однако.

«А он и есть человек, даже больше, чем человек, – мысленно ответила каюру Верка. – Хотя в данный момент – нет, как он говорил, мозги у него на это время становятся медвежьими, хоть и с двойным коэффициентом интеллекта. А какой он красивый, красивее всех медведей! Белогрудый!» – Она взяла бинокль, протянутый Афанасием, потихоньку, стараясь не делать резких движений, направила его на край залива и поймала в окуляр медведя. Мощные линзы придвинули Белогрудого настолько близко, что Верка разглядела цвет его глаз – он был хоть и не изумрудным, но насыщенно-зеленым, очень необычным для хозяина тайги.

А Белогрудый, пройдя вдоль обеих сетей и каждый раз вытаскивая при подъеме тетивы из ячеек только по одной рыбине, насытившись, вышел на берег и какое-то время продолжал стоять, явно глядя на них, словно артист, дожидающийся аплодисментов после блестящей сцены.

– Однако, музыку играть будет, – предположил Афанасий.

– Какую музыку? – не поняла Верка.

– Увидишь.

А медведь, словно услышав их диалог, направился к одиноко стоявшему на склоне, высокому, почти в человеческий рост пеньку старой лиственницы, верхнюю часть которой то ли отломило бурей, то ли срезало молнией. От времени и дождей пенек потрескался и расслоился на длинные щепы, выгнувшиеся в разные стороны. Белогрудый встал рядом с ним на задние лапы, зацепил когтем одну щепу, оттянул к себе и резко отпустил. Сухая щепа завибрировала, как язык огромного варгана, запела, разнося рокот и клекот по ближним распадкам.

– Хомус, однако, Старик играй, – провел параллель с любимым инструментом северян Афанасий. – Хорошо играй.

Они слушали его игру несколько минут, а потом Верка не выдержала, поднялась и зааплодировала. Такого успеха Белогрудый, видимо, не ожидал. Он с размаху сел на зад, повернулся и быстро нырнул в прибрежную полосу тальника.

Даже уже в избушке Верка долго не могла успокоиться, так и уснула с восторженным выражением на лице. Но вскоре улыбка ее погасла: ни с того ни с сего привиделась с недобрым Удаган-Акулина. Она ходила вокруг Верки со своим бубном, негромко била в него колотушкой и еще тише то ли пела, то ли шептала:

Внезапно резко оборвав песню, удаган подошла к Верке, ласково подула ей в темечко и пожаловалась: «Совсем мало силы осталось у Акулины. Даже камлать не могу. Не спасу я никого. Даже Афоню не спасу. Вы уж сами как-то…» И вдруг превратилась в Веркину бабушку, которая тут же принялась отчаянно крестить внучку и шептать какие-то старинные непонятные заговоры.

Неприятный осадок утром с трудом развеяли только воспоминания о вечернем концерте белогрудого хомусиста.

Очнувшись задолго до рассвета рядом с убитым лосенком, Тамерлан торопливо поднялся, осмотрел свою жертву. У горбоносого детеныша была только разорвана шея и выпита кровь. «В лагерь бы утащить, на мясо. Пропадет же… да крик поднимут, умники. Скажут – браконьер, маленького застрелил… Ну и черт с ними, пускай тушенку жрут!»

Поднявшись на водораздел, чтобы сориентироваться, он понял, что ночью сделал огромный крюк и попал в соседнюю долину. Взяв нужное направление, быстро пошел к лагерю: надо было успеть оказаться на месте до подъема.

Шагая вниз по распадку, переплетенному стлаником и наполовину закрытому для глаз, Тамерлан едва не столкнулся с ним нос к носу. Матерый медведь неторопливо поднимался наверх и, кажется, тоже только сейчас заметил человека. Он был заметно крупнее обычных, а главное – почти черного цвета, с белым ожерельем на груди. Оба они на мгновение застыли. Тамерлан знал, что, повинуясь какой-то его тайной силе, зверь сейчас рыкнет и свернет в сторону. Так было всегда. Но белогрудый, кажется, не собирался этого делать. Он, чуть обнажив огромные клыки, так пронзительно глянул на Тамерлана своими по-кошачьи зелеными глазами, что тот первый не выдержал и сошел с тропы. «Ишь здоровущий какой и наглый, – шептал шурфовщик, ускоряя шаг. – Верняк: он в лагерь и приходил. След бы получше глянуть, а то тут на дерне не видно – хромой аль нет…»

Минула уже целая неделя с момента первой невероятной встречи с Ним возле зимовья Афанасия, а Верка так и не могла окончательно прийти в себя. Да еще и вторая поездка к каюру, рыбалка с «концертом» эмоций добавили. И хотя она каждый день вспоминала в мельчайших деталях все подробности таинственной ночи с ангелом, но все же часто ей казалось, что это произошло во сне, привиделось. Задумываясь о своем, Верка отвечала невпопад, беспричинно улыбалась или, наоборот, ни с того ни с сего грустнела. Диметила в маршрутах она слушала теперь рассеянно, блуждая взглядами по обнажениям и пытаясь увидеть туры из черных сланцев, которые почему-то никак не хотели показываться. По вечерам Верка старалась остаться у костра одна и пела что-то печальное.

Вот и сейчас под негромкий перебор струн по лагерю плыла песенка, бывшая популярной несколько лет назад, а теперь уже полузабытая.