Сезон зверя - Фёдоров Владимир Николаевич - Страница 50

– А у вас, в Чехии, есть какие-то легенды о бабочках?

– О, конечно! – Зденек улыбнулся и поправил пальцем очки на переносице, подтолкнув их вверх. А Верка подумала, что он почему-то всегда так делает, когда чем-то очень доволен.

– Конечно, – еще раз повторил он, – особенно в Праге. Это очень старинный город, где живет много всяких легенд. Кстати, и наши с вами оборотни там присутствуют. В виде… котов! – Зденек заулыбался еще сильнее: – Почему-то чехи еще со Средневековья считали, что каждый черный кот в семь лет обязательно превращается в черта. Представляете, как жилось этим бедным животным во времена инквизиции, да и в более поздние тоже. Думаю, никто из них не дотягивал до семи лет. И в нынешнее время их не особенно жалуют. Так что ваша песенка «Черный кот» у нас в Праге значительно актуальнее, чем в родной России!

Верка тоже заулыбалась и вернула разговор в начальное русло:

– Ну а бабочки? Среди них оборотни бывают?

– Конечно, – опять повторил свое утверждение Зденек, – и даже очень очаровательные.

– Это как? – уточнила Верка.

– Пошло все это с короля Владислава II Ягеллона, который правил в Праге в начале шестнадцатого столетия, – начал неторопливо излагать Зденек, одновременно упаковывая своих желтушек. – Он вообще был личностью неординарной, увлекался звездами, астрологией, даже приказал пристроить к дворцу специальную башню со смотровой площадкой, с которой наблюдал за ночным небом. Он же первым из чешских, а может, и вообще европейских королей стал собирать со всего мира разные диковины, превратив едва ли не треть своего дворца в настоящий музей реликвий. Привезли ему и одну большую красивую бабочку из таинственных и недоступных джунглей Амазонии – у меня сейчас такие дома в рамах на стенах висят, вместо картин.

– Что, такие огромные? – изумилась Верка.

– Не очень, примерно с распахнутую книгу.

– Ничего себе! Наверное, дорогущие?

– Я бы не сказал. В Бразилии и в соседних с ней странах сегодня таких бабочек достаточно много. Ловля их тоже налажена. Так что за одну вашу скромную маленькую якутскую бабочку – я уж не говорю о той, которую мечтаю поймать – можно выменять несколько огромных бразильских красавиц. Такой вот эквивалент. Но это сегодня, когда любой чех может добраться до Амазонки по воздуху меньше чем за сутки. А тогда они действительно представляли огромную редкость и ценность, считались просто волшебными творениями. И вот через какое-то время по дворцу поползли слухи, что невиданное заморское чудо… летает по ночам! А поскольку видели эту королевскую драгоценность только приближенные к нему люди, то в рассказах слуг, конюхов и стражников бабочка вырастала до размеров человека с крыльями. Она будто бы сначала какое-то время кружила под сводами дворца, а потом устремлялась в небо и куда-то улетала. Но под утро обязательно возвращалась. Дошли эти слухи и до короля. А поскольку он был человеком любознательным и близким к науке – астролог все-таки, таки и чуть-чуть алхимик, – то, не поверив в слухи, решил все проверить лично. И в очередной вечер направился не на свою любимую башню, а в другой конец дворца, где находилось хранилище диковин. Пройдя в комнату с бабочкой, он спрятался за портьеру. И вот, перед самой полночью, большая серебряная шкатулка, в которой хранилось заморское чудо, вдруг сама откинула тяжелую крышку и из нее выпорхнула бабочка. Действительно, живая бабочка. Она закружилась, затанцевала в столбах чуть окрашенного лунного света, падающего сквозь витражи. Король застыл в изумлении, но это была лишь половина чуда: как только часы на дворцовой башне пробили полночь, бабочка засияла каким-то особенным голубовато-фиолетовым светом и… стала расти. Она не только увеличивалась, но и изменялась. Неказистое темное и изогнутое туловище бабочки под крыльями ослепительной красоты и формы стремительно превращалось в столь же совершенное женское тело. Еще миг – и его увенчали шлейф темных волнистых волос и прекрасное лицо золотисто-медной, как старинный церковный оклад, креолки. Она осторожно присела на край кресла, сложив крылья за спиной и о чем-то чуть грустно задумавшись. Красавица была так хороша, что король не выдержал и бросился из своего укрытия, чтобы тут же заключить ее в свои объятия – он привык так поступать с придворными дамами, которые ему нравились, и никогда не встречал отпора. Но на этот раз руки его провалились в пустоту. Чудесное видение исчезло! А наутро в серебряной шкатулке оказалась лишь маленькая щепотка серого праха. Говорят, Рудольф очень сильно тосковал по этой потере – нет, не по утраченной бабочке, а по таинственной красавице. Вскоре он слег и больше уже не поднялся…

– Да-а, – протянула Верка, – очень красиво и грустно… А вам после таких легенд не бывает жалко пойманных бабочек? Вот увезете здешних желтушек в Прагу, и они тоже будут по ночам превращаться в якутских красавиц и улетать домой…

– Я об этом как-то не думал, – то ли чуть улыбнулся, то ли просто блеснул глазами Зденек. – Но знаешь, если честно… – Взгляд его, обратившийся на Верку, вдруг распахнулся до абсолютной откровенности. – После этой истории я… иногда… не могу пришпиливать бабочек булавками. Смешно, да?

– Да нет, совсем не смешно, – тихо ответила она.

Тамерлан, напряженно вытянувшись на спальнике и почти уперев голову в брезент слегка распахнутого входа палатки, не поймав на этот раз в речах Зденека после слова «оборотни» ничего опасного, не хуже студентки невольно заслушался красивой историей и вздохнул в конце вместе с Веркой. Но быстро пришел в себя: эти разговоры к добру не приведут, рано или поздно чех догадается. Надо быстрей избавляться от него.

Через несколько дней Зденек, добравшись вместе со всеми до горного участка, попросил во время перекура Белявского:

– Игорь Ильич, можно я сегодня от вас немного отстану? Тут в километре на маршруте есть один о-очень интересный склон. Просто идеальная каменная осыпь для того, кого я ищу. Я изучу ее повнимательнее, а на обратном пути присоединюсь к вам.

– Ну что же, медведь средь бела дня по осыпи ходить не будет. Да и не любят они по острым камням гулять. Так что в порядке исключения, пожалуй, разрешу. Но чтоб в пределах видимости. И будьте осторожны на осыпи – как бы не поехала. На всякий случай возьмите у Карпыча ракетницу. Если что, подавайте сигнал.

Услышав этот разговор, Тамерлан понял: настало время действовать. Поколотив с час ломом свои шпуры, отер пот с лица, подымил беломориной и небрежно бросил Полковнику:

– Ты тут заряжай, а я пока баранов гляну. До моего прихода не пали – распугаешь.

Он вышел на водораздел и, прикрываясь гребнем, зашагал вдоль него. Время от времени выглядывая из-за останцев, что тянулись по самому хребту, словно скульптурная галерея каких-то диковинных зверей, он вышел на нужное место. Вот она, эта осыпь, и в самой середине – фигурка чеха, кажущегося отсюда крошечным карликом с игрушечным сачком. «Че это он там так пляшет? От радости, что ли? Поймал кого?.. Ничего, сейчас по-другому запляшешь, умник!»

Тамерлан подтащил к гребню две увесистые глыбы и, стараясь не высовываться, толкнул их так, чтобы они попали на осыпь. Закувыркавшись вниз, глыбы словно пробудили склон. Потревоженные ими камни потянулись следом, каждый в свою очередь сбивая с места и увлекая за собой другие. Осыпь мгновенно стала похожа на оживший веер, который быстро вытягивался в длину и при этом раскладывался. Гномик внизу бросился к краю веера, но было видно, что он не успеет. Тамерлан удовлетворенно хмыкнул и быстро пошел, почти побежал по водоразделу, стараясь скорее убраться подальше.

А внизу еще не отошедший от радости Зденек услышал шум и, глянув наверх, сразу понял: лавина! Сунув на ходу пакетик с бабочкой в поясную сумку, он попытался выбежать хотя бы из центра осыпи, зная, что по нему сходят вниз самые крупные глыбы. Это Зденеку удалось, но край грохочущей пыльной волны все же зацепил его, уронил на живой каменный вал и потащил на нем, как на эскалаторе, то и дело осыпая ударами более расторопных обломков. На счастье, камни в осыпи были мелкими, и все могло бы закончиться десятком-другим синяков и ссадин, но уже в нижней части склона волна вдруг взметнулась на уступ, сбросила человека под него и, презрительно осыпав мелким щебнем, покатила дальше. Высота была небольшая, метра два, но падал Зденек неловко, боком и к тому же на поставленные дыбом сланцы, излом которых напоминал акулью пасть. Он услышал, как хрустнула выставленная вперед правая рука, нестерпимой болью обожгло грудь и ногу, тупо помутилась голова.