Сезон зверя - Фёдоров Владимир Николаевич - Страница 12

То счастливо окунаясь в семейный оазис, то мчась куда-то на край света, он внезапно остановился только через год, когда вдруг осознал: завтра для них троих наступает день Х, последний день совместной жизни, красиво названный идеологами Великой реформы «Праздником школы и новой семьи». Наверное, его все же недостаточно хорошо подвергли специальной обработке тогда, в детстве, поэтому он просто не хотел такого праздника. Не хотел потерять ни ее, ни дочку.

Сжимая ее ночью в своих объятиях и понимая, что делает это в последний раз, он не мог не спросить:

– А ты хочешь расстаться со мной и дочкой?

– Конечно нет, – ответила она не сразу, видимо, думая о том же самом. – Мне было очень хорошо с тобой… И очень хорошо с вами обоими… Но это закон, и мы должны его выполнять… Мы прожили вместе прекрасный год и дали обществу свое лучшее продолжение… Так делают все… – Она вздохнула еще раз и прижалась щекой к его груди.

– А я не хочу так делать!

– Это не зависит от нас, милый… Да и, в конце концов, будем честными – какие мы с тобой воспитатели! То мотаемся по всей Вселенной и таскаем ее за собой неизвестно куда, то неделями оставляем с кибернянькой и мучаем ожиданиями. Наша жизнь просто не оставляет времени для полноценного воспитания детей, и государство поступает по-своему мудро… Хоть, наверное, и немного жестоко…

– Но я не хочу вот так, в один день, просто взять и потерять вас навсегда! Понимаешь, не хочу!..

– Я тебя буду помнить всегда, ведь ты же был моим первым мужем. Очень хорошим мужем и замечательным партнером. И я, и дочка не забудем тебя…

– До тех пор, пока вам не прочистят мозги. – Он с грустной иронией усмехнулся в темноте и чуть отстранился от нее.

– Только давай не будем портить дочке завтрашний праздник, она так готовилась к нему. Она у нас такая славная…

– И ничего пока не понимает, а потом уже и не поймет… Хотя я понял. Я никогда тебе этого не говорил, но я… я плакал в школе по ночам, вспоминая родителей…

– Не надо, милый. Не надо… У нас осталось не так много времени. Не будем тратить его на терзания… – Она прильнула к нему и стала легонько гладить по груди и шее, пытаясь успокоить.

В соседней комнате мирно сопела носиком дочь и, наверное, по своей привычке, счастливо улыбалась во сне. Ей, конечно, снилась долгожданная школа.

Утренний детский праздник превратился для него в медленную бесконечную пытку, и он с трудом дождался его окончания.

Назавтра пытка продолжилась: надо было снова лететь в школу на Праздник чествования родителей, слушать на этот раз дежурные славословия воспитателей в свой адрес и благодарные речи детей, которые им уже успели подготовить педагоги.

Она подошла заметно позже – по дороге срочно вызвали в Службу семьи, оформить какие-то формальности. И вот теперь сидела рядом с ним и искренне радовалась, что успела к выступлению дочки. Но ему почему-то показалось, что от нее шла какая-то волна холода, что-то в ней изменилось. «Неужели?.. Неужели она уже побывала у психологов?..»

Видимо, так оно и случилось. Когда они вышли из школы, она довольно обыденно, почти без смущения произнесла:

– Можешь поздравить: мне только что подобрали идеального партнера. Из Седьмой галактики. Редкое совпадение абсолютно всех параметров. Завтра я улетаю к нему. – Она отступила на шаг, пожала ему по-дружески руку и почти официально произнесла: – Спасибо за плодотворное и насыщенное партнерство. – Но потом голос ее чуть дрогнул: – Удачной тебе… семьи… Я забыла не все… – Резко повернулась и пошла.

Дома он готов был лезть на стенку, хотя в Центре психологической реабилитации потратили на незадачливого пациента тройную норму времени и массу усилий. Видимо, действительно у него остался не до конца трансформированным в начальной школе центр эмоциональной памяти. Либо по невнимательности генетиков случайно передался по наследству и прочно закрепился какой-то рудимент далекого прошлого. И как психологи ни старались «выковырять» его из мозга на этот раз, снова ничего не получилось. Ничего не поделаешь, запущенные с детства болезни одолеть непросто даже самыми современными методами…

И он метался, как саблезубый лайн в клетке. А тут еще заявился бесцеремонный тип из Службы создания семей и с наглой улыбкой поздравил его с удачным подбором новой партнерши.

– Только не сегодня. – С трудом себя сдерживая, он вежливо попросил незваного визитера: – Дайте мне возможность немного прийти в себя.

– Хорошо, – согласился тип, – мы учтем просьбу, но не надо преувеличивать уровень вашего стресса. У нас на этот счет большая практика. Вы ведь прошли психологическую реабилитацию…

Не дав гостю договорить, он проводил его к выходу. Заставил себя сесть в кресло и включить снимающий напряжение релаксирующий канал. Попытался прикрыть глаза, но тут же перед ними вынырнуло счастливое в своем неведении лицо дочки, а потом и жены.

И в этот момент откуда-то из космических небес возникла она – короткие черные волосы, банальные зеленые глаза, хорошо тренированное сексапильное тело, обтянутое слишком короткой туникой.

– Я сегодня никого не жду, – хмуро отреагировал он вместо приветствия.

– А я появилась! – Она улыбнулась, но улыбка эта показалась ему какой-то неприятной.

– Прошу тебя, уйди. – Он старался себя сдерживать.

– Это ты так свою будущую жену встречаешь? Могу и обидеться на весь наш год. – Она попыталась пошутить.

– Уйди… Не сегодня…

– А может, тебе помочь с реабилитацией, дорогой? – Она игриво протянула вперед руки и пошла к нему, покачивая бедрами.

И тогда он потерял контроль – вскочил со своего кресла, схватил ее за руку, злобно прокричал прямо в лицо что-то оскорбительное и грубо вышвырнул из дома.

Такого обращения с гуманоидом, а тем более с женщиной, на Лемаре не помнили уже многие столетия.

Через месяц все повторилось: зловещее пятно луны, огонь в горле, судороги, исцарапанные руки, на глазах раздувающиеся в косматые лапы, бег по пригородному лесу, теплая собачья кровь…

Хозяева, потерявшие несколько жучек, поначалу грешили на волков. К холодам по окраине города даже начала гулять неизвестно откуда взявшаяся история о черной собаке, якобы убежавшей пару лет назад с волком и теперь по ночам заманивающей своих бывших собратьев в лес, где их поджидает стая. Да и как иначе было объяснить, что собаки, бегающие в ближние колки подкормиться случайным зайчонком или зазевавшимся барсуком в это не слишком-то сытое время, попадали в лапы хищникам, которых обычно чуяли за полверсты…

Но как только выпал снег, возле очередной истерзанной шавки обнаружили огромные отпечатки медвежьих лап. Старожилы удивлялись: сроду такого не бывало, чтобы медведь, да еще все лето, когда у него другой еды хватает, ловил собак возле самого жилья. Сразу решили – либо больной, либо увечный, а значит, в берлогу не ляжет, будет колобродить в округе, пока не успокоит его чья-то пуля или морозы. Непонятным оставалось по-прежнему одно: как это собаки вовремя от него не удирали?

Над этим, кстати, задумывался несколько раз и сам хромой сторож: отчего именно собаки попадают ему в лапы и почему так поздно понимают, с кем встретились. И однажды его мозг обожгла отгадка: видно, от него не исходит обычный запах зверя, а может, и вообще, даже в лохматой шкуре, пахнет он человеком…

Разговоры о неизвестно откуда объявившемся звере, конечно, дошли и до Степана. Некоторые мужики, жившие поблизости, даже советовали поостеречься, мол, почти пацан, один в своей сторожке на отшибе, а вдруг шатун нагрянет.

– Ничо, у меня бердана есть. Встречу, – ухмылялся для вида Степан, а сам, конечно, в начале каждого такого разговора холодел: не случайно ли с ним речь заводят?

Надо сказать, что последние обращения в зверя уже не вызывали в нем прежнего отвращения и страха. Он стал постепенно привыкать к ним, как к чему-то определенному помимо его воли, с чем он не мог бороться и чему вынужден был покорно подчиняться. Даже более того, где-то в глубине души, может быть, не сознаваясь пока даже самому себе, он начал получать пусть вспыхивающее на краткие минуты, но удовольствие. Да, удовольствие от огромной физической силы и превосходства над всеми, от стремительного бега по лунным полянам, от ужаса, который неминуемо должен был пронзить каждого увидевшего его. Менее мучительным и более коротким стал сам процесс обращения. К тому же Степан теперь хорошо знал, что за несколькими минутами страданий последуют радость исчезновения всех душевных и физических болей и эта ни с чем не сравнимая всесильность и свобода, возможность разом выплеснуть всегда живущую в нем и тяжелеющую день ото дня злобу на мир.