Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 16

— Герр гауптштурмфюрер, — прошептал Беккер, догоняя его. — Торн беспокоится. Чует что-то впереди.

Зибер поднял кулак. Отряд замер. Он достал бинокль, всмотрелся в серую мглу утреннего леса. Метрах в двухстах на просеке двигались фигуры. Русские. Патруль. Восемь человек. Шли расслабленно, с автоматами на ремнях за спиной. Видимо, чувствовали себя в безопасности.

— Игнатьев, Шкловский, — позвал Зибер. — Ваш выход.

Оба ряженых белоэмигранта вышли вперед, поправили форму, тоже убрали оружие за спину. На лицах — никакого волнения. Только легкая усталость людей, которые «долго блуждают в лесу». Игнатьев даже придумал историю: идут в штаб с донесением от разведки батальона. Ничего особенного. Рутина войны.

— Пошли, граф, — сказал Шкловский. — Смотрите им в глаза и улыбайтесь. Большевики любят, когда свои им улыбаются. Это их сразу расслабляет. А хмурый вид их, наоборот, бесит.

Они вышли на просеку. Командир советского патруля, молодой сержант с веснушчатым лицом, поднял руку и крикнул:

— Стой! Кто идет?

— Свои! Хто же исчо? — Игнатьев специально говорил с небольшим украинским акцентом — так говорили многие в его родном городе, в Ростове-на-Дону. — Батальонная разведка. Разведывательный взвод. Идем в штаб с донесением.

— Документы, — сержант протянул руку.

Игнатьев показал красноармейскую книжку, партбилет, удостоверение. Шкловский — свои. Сержант рассматривал внимательно, сравнивал фотографии с лицами. Остальные стояли поодаль, но оружие в боевое положение из-за спин не перекидывали.

— Ладно, — сержант вернул документы. — Проходите. Только осторожнее. Говорят, немцы за шоссе снова забаловали. Отсюда до них километров пять.

— Спасибо, браток, — Шкловский улыбнулся, хлопнул сержанта по плечу. — Удачи вам, ребята!

Они прошли. Зибер, наблюдавший из укрытия, выдохнул. Еще один барьер взят. Русские доверчивы — это их слабость. Они верят своим. Они не ждут предательства от людей в собственной форме.

Окруженцев нашли после полудня. Они затаились в старом торфяном карьере, заросшем сосняком и березняком. Сто сорок семь человек — остатки батальона 131-й пехотной дивизии, отрезанные от основных сил вермахта при прорыве русских вдоль Варшавского шоссе. Несколько дней они держались без всякого снабжения, питаясь кониной — своих же лошадей, тянувших пушки, им пришлось пустить под нож. Но боевой дух у батальона еще оставался. Это были солдаты не из тех, кто сдается при первой возможности.

Зибер вышел к ним без оружия и с поднятыми руками. Его встретили тремя пулеметами «МГ-34», направленными с разных сторон. Ему явно не доверяли, хотя, пока подходил, он громко кричал по-немецки, что он свой.

— Я гауптштурмфюрер Франц Зибер, особая группа службы безопасности! У меня приказ! Не только от моего штурмбанфюрера, но и от генерала Вальтера Моделя! Мне срочно нужен ваш командир!

Наконец из-за спин солдат вышел гауптман. Худой немолодой высокий человек с лихорадочным блеском в глазах и с окровавленной повязкой на раненой левой руке. Но держался он прямо. Чувствовалась выправка старого вояки. Бертольд Кранц, командир 3-го батальона 431-го пехотного полка. Кадровый офицер старой школы.

— Документы, — сказал Кранц, не опуская своего пистолета «Парабеллум».

Зибер протянул удостоверение СС, приказ из штаба Моделя, предписание с подписью Хорстера. Кранц документы изучал долго, потом поднял глаза. В них не было доверия — только усталая готовность умереть, когда он проговорил:

— Объясните, герр гауптштурмфюрер, почему вы в русской форме? И почему я должен верить, что вы — не ходячая провокация русских?

— Вам мы радировали несколько раз секретным кодом. Но вы почему-то не отзывались. А верить вы мне должны, потому что я немецкий диверсант, а русские, знаете ли, не распознают умелых диверсантов, одетых в их форму, — Зибер усмехнулся. — Это я проверил на их патрулях сегодня утром. Что касается возможности провокации, то она была бы слишком сложной, герр гауптман. Чтобы подделать такие документы, печати и подписи, нужны агенты в штабе и недели работы. Проще здесь всех перестрелять издалека. Из орудий.

— Я не могу проверить ваши слова про секретный код. Наша последняя радиостанция вышла из строя, а последний радист убит. Но я имею право арестовать вас до выяснения всех обстоятельств, — сухо сказал Кранц.

— У вас что, есть время на это? — снова усмехнулся Зибер. — У вас есть два дня, не больше, а потом русские прочешут этот лес большими силами и перебьют всех, кто тут прячется. Вы хотите погибнуть так глупо?

Кранц молчал. Солдаты за его спиной переглядывались, сжимали оружие, готовые начать стрелять по команде.

— Я предлагаю вам не умереть и не сдаться, а послужить еще Германии, — продолжил Зибер. — Сегодня ночью по шоссе пойдет русская колонна. Там будут санитарные грузовики, танков нет, бронемашин — одна или две. Достаточно сильное охранение, но у нас есть сюрприз. Мы взорвем мост через реку Пополта, чтобы отсечь помощь со стороны Юхнова. А еще подорвем фугасы и ударим из засады. Вы прикроете наши фланги и не дадите русским разворачивать машины. Взамен я помогу вам после боя выйти через леса и болота к основным силам 12-го корпуса к северу от шоссе. А если даже кто-то из вас и погибнет в бою, то умрет не как крыса в норе, а как храбрый немецкий солдат.

Кранц опустил пистолет. Гауптман повернулся к своим людям, посмотрел на них — на грязные лица, обмороженные носы и уши, усталые глаза.

— Я спрашиваю вас, солдаты, — сказал он громко. — Кто хочет умереть в бою?

Повисла тишина. Потом один голос, хриплый, но не сломленный ответил:

— Я!

Потом — еще один. И еще. И еще.

— Мы прикроем, — сказал Кранц, поворачиваясь к Зиберу. — Мои солдаты полны решимости.

Зибер кивнул, вгляделся в лица солдат, измученных тяготами войны на холодных русских просторах. Внутри у него что-то дрогнуло. Но только на мгновение. Он задавил это чувство, как всегда, говоря себе, что жалость — это слабость. А слабость — это смерть.

Мост через реку Пополта был старым, еще дореволюционной постройки. Клепаные балки, каменные быки, деревянный настил — его сожгли в сорок первом, потом наспех восстановили, чтобы пропустить технику. Потом еще раз взорвали бомбами и снова починили. Теперь по нему проходили не только грузовики, а даже танки.

Стемнело быстро. Мартовские сумерки сгустились в черную ночь, когда туман поднялся от реки, затянув дорогу молочной пеленой. Зибер смотрел, как Петраускас и Отто Тильд скользят к мосту. Часовые — двое, грелись у железной бочки с углями, привалившись спинами к парапету. Тильд подполз бесшумно, замер в трех метрах от них, припал к земле. Он выждал, когда ближайший часовой отвернется в другую сторону, потом выскочил со штыком.

Тильд с разбега пырнул часового в спину. Бил сильно и точно, стремительным отработанным движением. Попал прямо в сердце, с силой провернув штык. Этот часовой даже не вскрикнул, упав замертво. Второй дернулся, схватился за автомат, но Петраускас тоже зашел со спины и уже был рядом. Его нож глубоко вошел под ребра, и тело второго часового обмякло, сползая на парапет. Раздался лишь тихий хрип умирающего. Обошлись без единого выстрела.

Петраускас работал быстро. Два заряда под быки, третий — под центральную ферму. Детонаторы на радиоуправлении — небольшой приемник на батарейках, спрятанный под балкой. Над водой протянулись тонкие провода антенны, но в темноте, да еще и в тумане их было не разглядеть. Зибер кивнул, когда минер и Тильд вернулись, вытирая руки от грязи и крови.

Петраускас доложил:

— Готово, герр гауптштурмфюрер. Рванет — полмоста в реку улетит. Ни одна машина не проскочит.

— А теперь заложить фугасы, — приказал Зибер.

Зибер принял меры для изоляции поля боя и после этого ждал в темноте, затаившись в сугробе у дороги под покровом тумана. Марево, висящее в ночном воздухе, ограничивало обзор парой сотен метров. Тем не менее, в бинокль он четко видел, как из-за клочьев тумана вынырнул броневик с крупнокалиберным пулеметом. За ним — грузовики. Много грузовиков.