Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 41

Фридрих пошел радикальным путем: он обучил этим сложнейшим перестроениям практически всю свою армию. Но я прекрасно знал, чего ему это стоило. Прусских солдат нещадно били шпицрутенами, прогоняли сквозь строй за малейшую оплошность, делая из живых людей бездушные механизмы. Автоматоны, которые под свист палок унтер-офицеров четко выполняли команды, никогда не задумываясь об их смысле.

Как выяснилось на практике, возможность вымуштровать подобным образом всю русскую армию у нас просто отсутствовала. Чтобы добиться прусского автоматизма, потребовалось бы лет десять непрерывной, глупой шагистики на плацу, что угробило бы боевой дух войск.

Поэтому Суворов-старший предложил блестящую идею, которую я с готовностью принял, а самого генерала решил щедро наградить. Нам не было нужды ломать через колено всю армию. По сути, империи было достаточно иметь одну элитную дивизию, вышкаленную от и до.

Ударный кулак, способный маневрировать прямо на поле боя, на ходу подстраиваясь под конфигурацию вражеских порядков и взламывая их фланги. И уж десять тысяч толковых солдат и инициативных офицеров для такой дивизии мы по всей матушке-России точно наберем.

Внизу, на поле, закипела учебная рукопашная. Хотя такая «учебная», что и зубы вылетали, и руки с ногами ломались, кровь… Солдаты сшиблись с глухим ревом, ожесточенно лупя друг друга деревянными прикладами и тупыми тесаками до полного изнеможения. Именно из-за этой суровой реалистичности я и спросил о потерях. В такой свалке достаточно было неудачно получить прикладом в висок, чтобы остаться на поле навсегда. И это несмотря на то, что головы бойцов сейчас защищали плотные суконные шлемы-богатырки, а под мундирами многие носили легкие, скрытые кольчуги.

— До десятка душ, Ваше Императорское Величество… На каждых крупных маневрах так представляется, — с нескрываемой горечью, совершенно искренне ответил Суворов.

Меня так и подмывало сказать ему: знал бы ты, генерал, что твой подрастающий сын Александр, когда войдет в силу, будет гонять солдат на учениях еще жестче. И покалеченных у него будет никак не меньше. Но именно этот кровавый пот на полигоне позволит ему позже сберечь десятки тысяч жизней в настоящих сражениях и безумных альпийских переходах.

— Тяжело в учении — легко в бою, — глухо произнес я, глядя на оседающую над полем пыль.

— А пуля — дура, штык — молодец, — тут же отозвался Василий Иванович, с готовностью цитируя еще одно мое изречение, неосторожно брошенное ранее.

Я усмехнулся про себя. Да уж, крепко я меняю этот мир. Но остается лишь надеяться, что сын этого славного генерала, когда вырастет, всё равно произнесет немало нужных нашему Отечеству слов. И что на его век с лихвой хватит великих побед.

— Так, ну пошли, — я тяжело спустился по деревянным ступеням вышки, отворачиваясь от полигона. — Теперь показывай ту самую картечницу, которую мне так лихо нахваливали в рапортах. Как, говоришь, имя того молодца, что ее собрал?

— Ученик вашей личной императорской мастерской, Архип Мартынов, Ваше Величество, — с готовностью отозвался генерал Суворов, чеканя шаг рядом.

Мне было искренне приятно вновь услышать это имя. И нет, дело не в том, что я как-то особо благоволил Мартынову. Напротив, я долгое время сомневался в парне, полагая, что самостоятельный оружейный проект он на самом-то деле не потянет.

Ну что ж, посмотрим на эту чудо-картечницу, которую военные предложили немедленно засекретить, суля настоящий прорыв века. Мой внутренний скептик язвил: право слово, не пулемет же Максима они там умудрились выковать на наковальне! Да и какая вообще может быть серьезная скорострельность у орудия, если у нас в империи еще нет полноценного унитарного патрона?

Мы зашагали к дальним рубежам, скрытым плотным брезентом. Мои мастеровые и изобретатели уже твердо усвоили правила игры. Они знали: за действительно стоящую вещь, внедренную в строй, будут и щедрые деньги, и высокие назначения. А вот если под сукном окажется сырая, нежизнеспособная ерунда, никак не влияющая ни на развитие промышленности, ни на ход войны, то всё обернется с точностью до наоборот. Пустышек за казенный счет я не прощал.

Машинка была уродливой. Что-то между картечницы-митральезы и… да Бог знает еще чего. Множество зарядов в, казалось, что одной пушке. Изготавливалось к бою такое орудие, внешне мало отличающееся от пушки, не менее получаса. Однако, как было заявлено, двести пуль, ну или картечин, вылетали за минуту. И для вражеской конницы, при отдельных операциях, очень даже удачное решение.

Наряду, конечно с картечницами одноствольными, по типу коронад, установленных в фургонах-особо прочных телегах. Так что оружие не стратегическое, требующее особых тактиках. Но, что несомненно, так удивить врага можно.

— Ну давай, Василий Иванович, постреляем, — сказал я, и чуть было задорно не рассмеялся.

Василий Иванович… как Чапаев… пулемет… как Анка-пулеметчица. И я, Петька — как порученец легендарного комдива Гражданской войны. Жаль, что такого юмора тут никто не поймет и не оценит.

Глава 17

Стокгольм

30 января 1726 года

Шведский риксдаг бурлил и закипал. Ураган страстей заставлял людей физически качаться, стараясь удержаться в равновесии. Да и вовсе в королевстве не было безразличных людей, которые бы не оказались на той или иной стороне, но обязательно с четкой позицией и пониманием, что нужно делать.

Хотя… нет. Такой человек имелся. Это непосредственно шведский король, упоминание которого в парламенте уже вызывало улыбку. Охота, вино, в меньшей степени, но женщины — это единственное, что могло вызвать эмоцию у короля.

И теперь, когда партия войны пошла в атаку на тех, кто предпочитал видеть Швецию исключительно мирной страной, король даже не был в Стокгольме. Поддался слухам, что в лесу у Вестероса видели белого огромного оленя. Такого трофея у короля еще не было.

Арвид Горн — фактический правитель Швеции — сейчас стоял перед депутатами и улыбался. Так он скрывал свою крайнюю степень раздражения. Они осмелились прямо обвинять, они решились на кон поставить все, даже свои политические карьеры, но попытаться скинуть с политического Олимпа титана Горна.

— Господин Горн, у вас колени не стёрлись до крови, пока стояли перед русским царём? — кричал один депутат риксдага.

— Каково быть униженным, господин Горн? — тут же подхватывал общую линию другой депутат.

— Русские деньги не оставляют ожогов на ваших ладонях? — третий выкрикнул.

Только что в шведском парламенте выступил шведский посланник, который спешно вернулся из Петербурга и в таких тонах и красках рассказал о том, как его там встречали и унижали, что никаких иных эмоциональных порывов, кроме как срочно начинать войну с Россией, у присутствующих и не было.

И партия войны только и ждала такого шанса. Тем более, что король в отъезде, королева приболела, не встает с кровати. Так что и защиты у Горна не было никакой. Ну кроме его же самого, теневого правителя Швеции.

Нет, разумных людей вполне себе хватало в парламенте, но они не кричали. ждали. Арвид Горн, маршал, председатель шведского риксдага, имел немалую поддержку и лично прикормленных клиентов. Так что эту атаку он с большой вероятностью собирался отбить.

Вот только что же получается? Русские перестали платить Горну за лояльность, тут же некоторые деньги появились в карманах оппозиции.

— Господин Горн, нельзя попускать этого. Они в своих оскорблениях зашли слишком далеко, — один из депутатов партии рвался в бой. — Дайте уже разрешение на то, чтобы мы сказали своё слово.

Он говорил тихо, стоя перед разъренными депутатами по правую руку от Горна.

«Успеешь ты ещё отработать те полторы тысячи талеров, которые тобой были получены недавно», — подумал Арвид Горн.

— Нужно дать им выпустить пар, после начинать контратаковать. Разве вам, как военному, этого не понять? — с улыбкой на устах сказал Горн.