Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 22

— А ты сказал, что женщины мне уже не нужны! — Меншиков подался вперед в седле, нависая над послами. — Что⁈ Думаешь, я стар⁈ Думаешь, я не муж⁈ Считаешь, что я не уложу в постель десяток-другой ваших дочерей⁈

Это было уже прямое, грязное, несмываемое оскорбление. Но уже со стороны Меншикова. Он намеренно топтал их восточную гордость в грязь, упоминая не наложниц-рабынь, а дочерей.

Однако переговорщикам деваться было некуда. Сглотнув желчь, они молчали. Если они сейчас развернут коней, все будет кончено. Надир-хан не просто снимет с них головы — он сварит их в кипятке за то, что они даже не попытались подкупить этого страшного уруса и заставить его уйти от стен столицы.

Посланник сглотнул. Тяжело, с хрустом, проглотил это грязное, бьющее наотмашь оскорбление. Для Меншикова, великолепного чтеца человеческих душ, этот судорожный глоток стал ярчайшим сигналом: у врага нет ни капли веры в победу. Хива боится. А значит, пружину можно сжимать дальше, ломая кости.

— Во-первых, — голос светлейшего вдруг стал обманчиво вкрадчивым, — я желаю преломить хлеб с твоим ханом. По вашим же древним степным законам: если гость пришел в дом, вы обязаны накрыть дастархан, а уж потом спрашивать о делах. Но прежде чем я вообще соглашусь на встречу с Надир-ханом, я ставлю условие.

Меншиков подался вперед, сжав луку седла.

— Я требую, чтобы вы отпустили всех до единого православных рабов, что гниют в Хиве. Всех русских солдат, казаков и мастеровых. И тех, кого вы пытками заставили принять ислам — тоже. И не только живых! Вы вернете мне убитых. Загубленных в неволе. Без этого я не смею вернуться к своему Императору.

Он знал правило: требовать невыполнимого, чтобы получить нужное.

— Да как же мы сможем отдать тебе мертвых, князь⁈ — ахнул посол, побледнев как полотно. — Выкопайте их! — рубленым, не терпящим возражений тоном припечатал Меншиков.

Посол так дернулся, что едва не вылетел из седла, резко рванув поводья. Его конь тревожно заржал, закружившись в веере грязных брызг.

— Но это… это безумие, это невозможно…

— Тогда, — прищурился светлейший, — ты выплатишь мне виру. Кровные деньги золотом за каждого убиенного. А кроме этого — отпустишь всех рабов, захваченных вами в соседней Бухаре.

Посланник замер. Склонившись, он тихо, чтобы не услышал толмач русского князя, зашептался с двумя другими мурзами.

— Все ли это условия, посланник Северного царя? — наконец нехотя, сквозь зубы выдавил он.

— Куда там! — Меншиков расхохотался, хлопнув себя по расшитой груди. — А мой интерес⁈ Дайте мне чистого золота столько, сколько вешу я сам. Вместе с моим конем! Иначе в чем моя корысть в этой грязи мокнуть?

Посол поднял на русского исполина тяжелый, обреченный взгляд. Как ни чудовищны, как ни унизительны были эти условия, в уме опытный царедворец понимал: они оставляют ханству жизнь. Да, экономика Хивы, державшаяся на рабском труде, рухнет, если отдать всех славян. Казна опустеет от выплаты виры и выкупа весом с тяжелого ахалтекинца. Но альтернатива была страшнее.

Если Меншиков даже не возьмет штурмом саму столицу (на что посол истово надеялся), он пустит по ветру все богатые кочевья и малые города. Разорит оазисы так, что государство обратится в прах. И тогда стервятники-соседи не преминут разорвать обескровленную Хиву на куски.

— Прежде чем заговорят наши воины, ответь мне, князь, — осторожно спросил посланник. — Зачем Северному царю бухарские рабы? Русские, я понимаю. Но бухарские?

— А мне нужны люди, — не моргнув глазом, солгал Меншиков. — Слыхал, поди, что мы одним махом очистили земли от Крымского хана? Дикое Поле теперь пустое. Надо же кем-то эти просторы заселять.

Это была ложь. Изящная, масштабная ложь истинного государственного мужа. На самом деле русский экспедиционный корпус должен был стоять у стен Хивы как минимум на месяц раньше. Но Александр Данилович свято помнил тайный завет Петра Алексеевича. Замысел Императора был куда шире, чем банальная месть за вырезанный десять лет назад отряд Бековича-Черкасского. Россия должна была стальным клином войти в Среднюю Азию, чтобы прочно давить на Персию, истекающую кровью в тяжелой войне против Османской империи.

И Меншиков потратил этот месяц не зря. За спиной у хивинского владыки он уже сплел смертельную дипломатическую паутину с бухарским эмиром Абулфейз-ханом. Правитель Бухары, хитрый лис, не стал открыто ввязываться в войну, резонно опасаясь, что крошечный русский отряд могут перебить в песках. Но он тайно собрал свои тумены и подвел их к самым границам Хивы. Эмир Абулфейз дал клятву: как только придут вести об успешных действиях Меншикова, бухарская конница тут же ударит в спину соседям.

А требование освободить бухарских невольников было для эмира условным сигналом: русский князь здесь, и он держит слово. Капкан захлопнулся.

Эмир Бухарский был так себе союзником. Но если дело выгорит, он готов был принести вассальную присягу русскому царю. Поэтому Меншиков не слишком тревожился и не торопил эмира, не принуждая его к активным действиям раньше срока.

С другой стороны, хоть вассальная клятва еще и не прозвучала, Александр Данилович решил: пора показать всей Азии, что русский Император умеет заботиться о тех, кто под его рукой. Вырвать из неволи не только русских, но и бухарцев — это жест сильный, царский. На Востоке такое уважают. Глядишь, после этого и другие правители Средней Азии потянутся в Петербург договариваться о покровительстве.

Тем более что прямо сейчас над всеми этими землями нависала черная, смертельная угроза — орды джунгар. А единства у среднеазиатских владык не было и в помине. Найдись сила, способная сжать их в единый стальной кулак, — и можно было бы не только разбить джунгар, но и гнать их вплоть до китайских границ и монгольских степей. И Меншиков намеревался стать этой силой.

Вернувшись в свою ставку, светлейший резко сбросил мокрый плащ. — Всем изготовиться к бою! Бить разрывными, как только эта свора дернется в нашу сторону! — с максимальной решимостью бросил он на ходу.

— Ваша Светлость, я так понимаю, переговоры не задались? — раздался спокойный голос из глубины шатра.

Это был Василий Татищев — обер-бергмейстер и представитель горнозаводского ведомства на Урале. Именно он привел к Хиве солидный отряд «охотников»-добровольцев, собрав лихих, проверенных людей по всему Уралу и части Сибири. Изначально Татищев планировал совершить карательный набег на киргиз-кайсаков, чтобы надолго отбить у них охоту грабить зауральские заводы.

Но, оценив масштаб грядущей кампании, рассудил иначе и присоединился к Меншикову уже готовым отрядом. Василий Никитич, человек умный и расчетливый, прекрасно понимал: грандиозный поход — это шанс выслужиться куда быстрее, чем перебирая бумаги в канцелярии. И, что еще важнее, — шанс получить железные преференции в своей откровенной, изматывающей войне с всемогущим кланом Демидовых.

Меншиков криво усмехнулся:

— Они думают, что поступили хитро. Считают, что перехитрили меня. Сперва выслушали мои условия, а теперь решили попробовать наш строй на зуб. Не выйдет у них смять нас — подползут обратно и скажут: мол, мы же согласны, князь, мы принимаем твои требования. Поэтому сейчас мы должны пустить им столько крови, чтобы мои условия были не просто выполнены, а перевыполнены!

Светлейший подошел к выходу из шатра и посмотрел сквозь серую пелену дождя на артиллерийскую батарею. Десять пушек были выдвинуты далеко вперед, их тяжелые жерла уже смотрели в сторону предполагаемого скопления вражеской конницы.

— Новыми государевыми разрывными снарядами бить будем, — процедил Меншиков, сжимая кулак до хруста костяшек. — Их у нас мало, берегли на крайний. Но сейчас самое время показать, какова наша истинная сила. Пускай содрогнутся!

Вскоре даже в глубине русского лагеря сквозь шум тяжелого ливня стали отчетливо слышны гортанные, многоголосые крики. Защитники Хивы выстраивались в боевые порядки у городских стен. Враг явно намеревался всей своей огромной конной лавой просто взять и смахнуть русских в степь.