Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 66

— Старайся лучше, — говорит мама. — Морепродукты портятся быстро.

— Нельзя же заставить людей есть.

— Еще как можно. Лебези. Настаивай. Принуждай. Встань и сверли их взглядом, пока не возьмут. Съедят как миленькие.

Мама уходит к кучке неитальянских гостей, с которыми тетя Лил была знакома по работе в «Эйвон». Мы с Конни дружно смеемся.

— Ну мама дает.

— Гроза Северного бульвара по прозвищу Жесть.

У стола с едой стоят врачи тети Лил. Когда умирает кто-то из родственников, у нас принято звать всех, кто пересекался с покойным хоть раз в жизни. В том числе на похороны и поминки зовут парамедиков, врачей, медсестер и сиделок. Так что у нас здесь международная конференция врачевателей всех мастей с разных концов земного шара. И даже они отказываются от крабовых котлеток.

Я иду за сестрой в кухню, чтобы пополнить запас сэндвичей на подносе.

— Кон, а что такое с Лизой?

— А что с ней?

— Странная какая-то. Будто принимает что-то.

— А может, и принимает. В наше время все что-нибудь да принимают, — нервно кусает губу Конни.

Позади меня распахивается дверь.

— Привет, Джесс. — Бобби Биланча целует меня в щеку.

— Как ты? — спрашиваю я.

Странно. Обычно приход Бобби угадывается заранее по запаху. Я нюхаю воздух, как ищейка, пытаясь уловить аромат мяты.

— Да ничего. А ты как?

Бобби больше не зачесывает волосы назад, теперь он носит их на пробор с выбивающимися отдельными прядками. Эдакий нью-джерсийский Райан Гослинг.

— Нормально.

— Хорошо, хорошо, — отвечает Бобби.

Да что с ним такое? Он никогда не повторяет «хорошо» два раза. Что-то не так. Я думала, в январе мы распрощались в аэропорту Милана на хорошей ноте. С тех пор мы толком и не общались, разве что переслали друг дружке пару мемов о Джерси. Мне казалось, мы все окончательно решили. Но что-то изменилось.

— Я бы хотел потом с тобой поговорить, — сообщает Бобби.

Конни спешно уходит.

— Ладно, Бобби. Можем вместе помыть посуду.

Он растягивает губы в улыбку, но она превращается в гримасу неуверенности. Нет, он не останется помочь с посудой. Я это выражение лица знаю, это твердое «нет». Похоже, в Италии нам не удалось заложить крепкий фундамент будущей дружбы.

— Я не настаиваю, если что. Спасибо, что пришел!

Мы вместе с Бобби входим в столовую, и тут входная дверь распахивается. В дом врывается промозглый ветер. Будем надеяться, он охладит мою мать, которая как раз спускается по лестнице с щедрой порцией красной помады на губах и таким толстым слоем пудры на лице, что она похожа на обсыпанный сахаром пончик. Наверное, лампочки над зеркалом перегорели.

Мать, как и все присутствующие, смотрит на дверь. Гул голосов в комнате становится все глуше, как бывает, когда проваливаешься в кому, закрываешь крышку горизонтального солярия или видишь на пороге двух гостей, явившихся незваными на похороны в маленьком джерсийском городке.

Тусклый серебристый предвечерний свет очерчивает силуэты, похожие на Рэндольфа Скотта и Джоэла Маккри на фоне горизонта в том вестерне[103], что я сто раз смотрела с бабушкой Монте, только перед нами не ковбои. Это итальянцы с того берега океана.

23. Сюрприз-сюрприз!

Едва завидев новоприбывших, гости умолкают. Первым входит Мауро Лафортецца в хорошо скроенном клубном пиджаке с галстуком и свободных брюках. Следом появляется Анджело Страцца, он в более строгом, пошитом на заказ костюме, но галстук ослаблен. Мужчины, вырванные из привычной среды обитания, в новой обстановке часто блекнут, но только не Анджело. Он блистает, как тосканская золотая монета. Вожделение охватывает всех женщин в комнате при виде такого красавца. В наступившей тишине слышно, как щелкают бретельки лифчиков и резинки утягивающих трусов, когда хозяйки поправляют их, чтобы выглядеть перед прекрасными незнакомцами как можно лучше. В Биланча-ленде таких называют свежим мясом.

А что же я? А я испытываю какое-то странное ощущение, одновременно вожделение и детский восторг. Родные, друзья и соседи отступают от двери, как волны от берега озера Комо, чтобы лучше рассмотреть незнакомцев.

— Джузеппина здесь? — спрашивает Анджело, вглядываясь в толпу.

— Она подает кофе, — громогласно отвечает моя мать. — А вы, собственно, кто? — интересуется она с подозрением.

— Анджело Страцца, — представляется он, протягивая ей руку. — А вы кто, синьора?

— Я ее мать, — пожимает мама руку Анджело. — А как зовут вашего спутника? — кивает она на Мауро.

Я пытаюсь пробиться к матери, но не успеваю вовремя.

— Я Мауро Лафортецца, ваш племянник.

Оживившаяся было толпа гостей вновь затихает, будто на них накинули брезент и они медленно задыхаются под ним. У нас неизвестной родни не бывает. Не нужно даже отправлять образец слюны на анализ в лабораторию где-нибудь в Техасе, мы свои гены видим издалека, как синюю мигалку ночью на шоссе. Все понятно по телосложению. Доказательствами родства нам служат широкие плечи, высокая талия, низкие бедра, крепкие ноги, умелые руки и скептический настрой.

— Джо! — зовет мама отца. — Тут какой-то мужчина. Говорит, он наш племянник со стороны Баратт.

— Фамилия Баратта вроде не звучала, — говорит отец, который все это время был здесь же.

— Вы, наверное, из этих, канадских, — вымученно улыбается мама, глядя на Мауро, а потом поворачивается к папе: — Ну этой твоей родни из Торонто, как их там… — щелкает она пальцами, пытаясь вспомнить.

— Роккафорте?

— Ах да, Роккафорте! Твои кузены с задранным носом. Чуть курносые, в смысле, а не задаваки, хотя в некоторых одно сочетается с другим. — Мама обращается к отцу так, будто, кроме них, в комнате никого нет. — Кто знает, где еще затерялась кровная родня Баратт? У вас то там то сям выскакивает какой-нибудь отщепенец. Как тот кузен из Филадельфии. Паскуале, кажется?

— Пэтси. Но он никакой не отщепенец. Просто мы не близки.

— Но этот вряд ли из Пенсильвании. — Мама оценивающе разглядывает Мауро с головы до ног. — У него итальянский акцент такой же сильный, как давление моих компрессионных чулок.

— Синьора, вы не поняли. Я родня лично вам, по линии Каподимонте, — объясняет Мауро.

— Быть такого не может! — театрально восклицает мать. — У моего брата и его жены, да покоится она с миром, детей не было. Мы похоронили ее утром.

Я наконец продираюсь к матери мимо трех ее знакомых из Сестринства — на мое счастье, они подвыпили и пасуют передо мной, как игроки с неудачными картами.

— Мам, есть разговор.

— Теперь ты созрела поговорить? После стольких месяцев за границей? Знаешь что, Джузеппина? У нас тут траур. Разговаривать мне сейчас совсем не хочется.

— Мам.

— Что-то мне твое лицо не нравится. Джо! Посмотри на нее. Она какая-то пришибленная. Бледная совсем.

— Бумажный пакет принести? — спрашивает папа.

— Съешь что-нибудь, — волнуется за меня Конни. — Крабовую котлетку? — предлагает она, подсовывая их мне прямо под нос.

— Ты что, ей не сообщила? — Мауро смотрит на меня в упор.

— Не было удобного случая.

Мауро медленно кивает и хмыкает.

Я решаю заговорить с Анджело, но не успеваю даже поздороваться, как он предъявляет мне претензию:

— Ты уехала не попрощавшись.

— Моя тетя скоропостижно скончалась.

— Можно ведь было оставить записку или сообщение. Или позвонить, — мягко укоряет он.

Женщины вокруг сочувственно вздыхают, принимая сторону Анджело. Я стараюсь не обращать на них внимания.

— Я заходила к твоей матери оставить Смоки.

— Ей ты тоже не сказала, куда собираешься.

— Что еще за Смоки? — Мама обмахивается стопкой бумажных салфеток. — И откуда вы знаете мою дочь? — допрашивает она Анджело, повернувшись ко мне спиной.

Я смотрю ему прямо в глаза:

— У меня есть правило не сообщать ни о чьей смерти по электронке. Я думала, тебе Конор позвонит.