Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 62

— Отец солгал мне, — тихо говорит Клаудия.

— Я очень сожалею. Все могло бы сложиться иначе.

— Это неправда. Бред какой-то. — Мауро встает и начинает расхаживать туда-сюда. — Почему я должен в это верить?

— Потому что у меня есть доказательства. Но сперва, Мауро, я хочу сказать кое-что о Луиджи Каподимонте. Я не думаю, что дядя Луи знал о тебе. Он бы тогда ни за что не бросил твою мать. Он был Рыцарем Колумба четвертой степени. Верил, что надо быть порядочным и поступать по чести. Получил иезуитское воспитание, был истовым католиком и искренне верил в Бога.

— Поверить не могу. — Мауро беспомощно смотрит на Анджело, а тот жестом просит его слушать дальше.

— Когда я увидела дядину фотографию в твоем кабинете, мне тоже не верилось. Я просмотрела негативы, среди распечатанных не хватает как раз этой фотографии. Вот ее негатив.

Я осторожно раскладываю фотоматериалы на столе, будто гадалка — карты Таро.

— Это вы, Клаудия? — спрашиваю я, показывая фотографию дяди Луи с девушкой.

Клаудия берет снимок, и руки ее начинают дрожать.

— Это я.

— Синьора, кто вас фотографировал?

— Моя сестра Росселла. У нее был фотоаппарат «Лейка». Мы тогда пришли домой, и папа разозлился, что мы гуляли весь день. А когда пленку проявили, я отдала снимки на хранение Луиджи. Только один оставила себе на память. Когда отец сообщил мне о гибели Луиджи, я хотела сохранить у себя и что-то из его вещей, но в общежитии ничего не осталось. Ни одежды, ничего. Как будто его никогда и не было.

— Если он не умер, то почему не вернулся за тобой? — сердится Мауро.

— Кто знает, что сказал ему твой дедушка, — встаю я на защиту дяди Луи.

— Мауро, не вини его. Луиджи правда хотел на мне жениться. Я была тогда восемнадцатилетней девчонкой. И пообещала ему сбежать вместе в Америку, когда мне исполнится девятнадцать. Мы обдумывали все это, пока не произошел несчастный случай.

— Только несчастного случая не было, — напоминаю я ей.

— Мама, но ты водила меня на кладбище. Папа там, — растерянно бормочет Мауро.

— Мой отец увековечивал на мемориале имена всех рабочих, погибших в карьере. Вот и его имя выбил, надеясь, что я легче переживу горе, если будет куда прийти поплакать. И я ходила. Целый год, а потом уже только когда тебе исполнилось десять. И после снова перестала.

— А я хожу. Каждое воскресенье, — признается Мауро. — Не хотел его забывать. А оказывается, и не надо было. Судьба обделила меня дважды.

— Я была хорошей девочкой, послушной дочерью — видите ли, Джузеппина, не одного Луиджи учили соблюдать религиозные нормы. Но, полюбив его, я изменилась. Научилась думать сама за себя. Любовь вырвала меня из плена, сделала бунтаркой. Я хотела решать свою судьбу самостоятельно, а отец держался за старые порядки, потому что не мог принять новые. Последнее слово всегда оставалось за ним. До самой его смерти.

— Отстоять свой выбор было трудно.

— Мне права выбора вообще не давали. Весь мир менялся, но только не Италия. Девочкам предписывалась определенная роль, и выходить за ее рамки были не положено. Вот и все.

Синьора Лафортецца смахивает слезы платком. Они с моей матерью совсем чуть-чуть разминулись с расцветом феминизма и освобождением. Переросли старый жизненный уклад, но были слишком молоды, чтобы пожать плоды нового.

Мауро снова встает из-за стола.

— Я бы очень хотел узнать отца поближе. Это была моя заветная мечта.

— Готова рассказать все, что знаю. Спрашивай, когда будешь готов.

Душа болит за Мауро и жаль, что судьба не дала дяде Луи возможности общаться не только со мной, но и с ним. Вся любовь досталась мне, а не ему.

— Джузеппина боялась тебе признаваться, Мауро, — говорит Анджело. — Боялась сделать тебе больно или разозлить.

Мауро не отвечает. Вместо этого он обращается ко мне:

— Можно я возьму фотографии?

— Да, пожалуйста. — Я собираю снимки в стопочку, убираю в конверт и протягиваю его Мауро.

— Мне уже пора на работу, — бросает Мауро, целует мать в щеку и уходит не прощаясь.

Вот оно, еще одно доказательство, что Мауро — сын дяди Луи. Тот тоже всегда сбегал, когда ситуация становилась неловкой. Мама называла его привычку «великое исчезновение Лу».

— Простите меня, пожалуйста, — говорю я Клаудии.

— Правда еще хуже, чем Мауро мог себе представить. Да и мне нелегко пришлось. Я думала, что мой сын и близко к горе не подойдет, когда вырастет. Но вышло наоборот, тоска по отцу подхлестывала его. Он мечтал стать legnarolo, как Луиджи, а теперь управляет целым карьером. Мой сын всю жизнь пытался себе что-то доказать.

— Простите, что отняли столько времени, — поднимается с места Анджело.

— Где находится то кладбище? — спрашиваю я.

— По дороге в Авенцу.

— Сан-Микеле? — уточняет Анджело.

Клаудия молча кивает. В этот раз она не провожает нас, как накануне после обеда. Мысли ее витают где-то далеко. В прошлом.

Анджело знает, как проехать в Авенцу, симпатичную деревеньку, свернувшуюся у подножия Апуанских Альп, как спящая кошка. Оштукатуренные домики сгрудились в долине розовыми кучками, а сверху их защищают острые верхушки голубоватых хвойных деревьев, которыми утыканы склоны. Бледно-оранжевое небо выглядывает из-за пелены пушистых облаков. Я высовываюсь из окна и фоткаю его. И выкладываю с подписью: «Зефирный небосвод».

Церковь Святого Михаила — красивое здание в романском стиле, стоящее в поле неподалеку от въезда в Авенцу. На ослепительном полуденном солнце золотистые прожилки в мраморе так и сверкают — как иронично, что именно такой сорт дядя Луи любил больше всего. Анджело паркует машину близ ворот кладбища. По его периметру стоят величественные мраморные мавзолеи, а между ними — богато украшенные колумбарии, алтари, каменные крипты и изваяния. Белые мраморные ангелы возвышаются над могилами, как стражи.

— Ты с той стороны ищи, а я с этой, — командует Анджело.

Мы разделяемся. Алтари, окаймляющие кладбище, так и притягивают мой взгляд. Каждый оформлен по-своему. На одном я вижу намекающие на семейное ремесло позолоченные рельефные изображения молотков и зубил. Похоже, семейство Рилло издавна работает с мрамором.

— Джузеппина! — машет мне Анджело. — Нашел!

Я иду к Анджело на дальний конец кладбища, пробираясь через чащобу мемориалов. Передо мной предстает стена из прямоугольничков серого мрамора, на которых выбиты имена людей, расставшихся с жизнью на горе. Анджело проводит рукой по имени дяди.

Вот бы Луи Монте увидел эту память о себе, свидетельство украденного счастья и отнятого отцовства. Когда я уезжала из Нью-Джерси, дядина могила была вся в увядших букетах с прощания и поминок. Целый ворох хризантем, роз и гладиолусов, венки на пенопластовых основах и широкие ленты с наклеенными золотыми буковками, складывающимися в описание ролей: муж, дядя, брат, Рыцарь Колумба. А здесь, в Авенце, его не чествовали, но и не забыли. Мауро живет с болью незнания собственного отца, Клаудия оставила Луи Монте в прошлом, потому что в новой семье для него не было места. Только тетя Лил, моя мать, наша родня и я знаем, чего лишились Мауро и Клаудия. Они лишились всего.

— Дядя значим для тебя, да?

— Даже после смерти, — киваю я.

— Почему?

— Он меня понимал, — говорю я, поворачиваясь лицом к Анджело. — Совсем как ты.

Анджело заключает меня в объятия.

— Я просто стараюсь все наладить. Хотя ты и без меня прекрасно обходишься. Думаю, в этом и дело, Джузеппина. Ты первая женщина в моей жизни, рядом с которой я сомневаюсь, что достаточно хорош. Разве я тебя заслуживаю? Ты радуешься жизни больше всех, кого я знаю. Потому я тебя и полюбил.

Казалось бы, вот он, момент, когда должны окупиться все деньги, что я вбухала в «Тирами». Я ведь пришла к ним с запросом научиться выражать свои чувства. И вот пожалуйста, я не могу вымолвить ни слова.