Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 43

— Клянусь, что больше не зажарю ни единой отбивной для Бобби Биланчи.

— Спасибо.

— Только мне ведь еще жить в нашем городе. И как тогда? Мы с Бейб дружим с детского сада. Нам казалось, что после вашего развода мы повели себя очень по-взрослому. Не позволили ему расколоть нашу многолетнюю дружбу. Это же не кран, который захотел — выключил.

— Общайтесь себе сколько влезет, просто меня не трогайте! Мам, послушай внимательно. Я не хочу дарить людям ложные надежды. Не хочу ранить Бобби. У меня нет никаких сомнений. Возвращаться я не собираюсь. Я собираюсь двигаться дальше. И всем людям со стороны ты должна нести посыл «Я поддерживаю свою дочь».

— Справедливая просьба, Филли, — замечает дядя Луи, втаптывая в землю соломинку носком коричневой замшевой туфли от «Гуччи».

— Конечно, я тебя поддерживаю. Ты нашла приют в нашем доме! — выкрикивает мама так, что ее голос разносится по всему кладбищу. — А меня кто поддержит? Я получаю одни упреки. И как так жить?

Мне в голову пришел один пост, которым я поделилась в Инстаграме. Он гласил: «Если вас затягивает вихрем хаоса, не паникуйте, а вспомните, кто вы и в чем ваша цель». Я решила попробовать.

— Мам, ты просишь прощения?

— От всего сердца, — ответила она, топнув ногой по прикрытой соломой глине.

— Я тебя прощаю, — проговорила я. Совершенно искренне.

— А теперь обнимитесь, девочки. Давайте, — проворковал дядя Луи, разводя руки так, словно сам хотел обнять весь мир.

Я прижалась к матери. Хотелось оставить все ссоры позади. Я уткнулась лицом ей в шею, как в пять лет, когда мне было непонятно, где заканчивается облако духов «Шалимар» и начинается она. Только теперь это я утешала ее. Место, где мы стояли, служило напоминанием, что свою мать она больше не увидит никогда в жизни. Все секреты, все незаданные вопросы, все несказанные слова ушли в могилу вместе с бабушкой Монте. Исчезли безвозвратно. Но моя мать еще жива, и, пока это так, шанс наладить общение остается.

Закрыв приложение заметок, я возвращаюсь в квартиру. Запираю стеклянные двери на щеколду и задергиваю шторы. Потом ложусь на кровать и укрываюсь одеялом. Смоки запрыгивает на него сверху и, как обычно, пробирается к моему лицу, утопая лапками в складках стеганых квадратиков.

Я дико устала, и глаза сами закрываются, но тут экран телефона вспыхивает в темноте. Сообщение от Анджело:

Улыбаясь, я набираю ответ:

Я всю жизнь извинялась за свою мать, так что чувства Анджело мне понятны. Но для меня бальзамом на душу было общество дяди Луи.

Повезло Анджело, у него маленькая семья. Наверное, так проще. Неужели мы с родными слишком близки? Все дело в том, что мы любим совать нос куда нас не просили? И верим, что тайное не станет явным и никому не навредит, даже если не сообщить собственной дочери, что малюткой она лежала в кювезе? Стоит ли вообще предъявлять претензии родителям, не рассказавшим, что ты чуть не умерла сразу после рождения? Какой толк тебе от этой информации?

Кажется, ни мне, ни хозяйке квартиры с ее сыном в этих делах не разобраться. А психотерапевт тем временем советует обрубить все связи, пока я все для себя не проясню. Могу поспорить, доктор Нора не итальянка. Ей не понять, что я временами ненавижу, но все же люблю своих родных. На следующей встрече я объясню, что хоть Монте и Баратты — в каждой бочке затычка, бочки эти хранят что-то очень ценное.

17. Пиза

Желто-оранжевое, цвета бархатцев, солнце пробивается сквозь облака и заливает светом мраморный архитектурный ансамбль: собор, баптистерий и, il più famoso[73], падающую Пизанскую башню. Я делаю снимок и выкладываю его в Инсту с подписью: «Как же Инста без этого #ЕщеОдноФотоБашни».

Башня похожа на неустойчивую стопку фарфоровых тарелок на кухне дорогого отеля — кажется, задень ее слегка, и все рухнет. Слои желтовато-белого мрамора перемежаются свободно пропускающими свет арочными конструкциями. Газон вокруг бежево-коричневый, как гобелен, краски которого от времени поблекли, и только несколько золотистых нитей посверкивают на свету. Мы с Конором прогуливаемся мимо статуй святых и затейливо украшенных мраморных урн на постаментах, сокровищ эпохи Возрождения.

— Prato dei miracoli, — произносит Конор.

— Целое поле чудес мне ни к чему. Хватит и одного. Ключей от новой квартиры, где позволено держать животных.

— Я помогу тебе с поисками.

— Ты и так много сделал для меня. Квартира в доме синьоры Страццы просто прекрасна. Но Смоки я не брошу. «Ох уж эти кошатницы», знаю. Но теперь я одна из них. В детстве у меня не было питомцев, мама животных терпеть не могла. Вот ведь повезло поселиться у хозяйки с таким же отношением.

— Одни и те же проблемы преследуют нас, пока с ними не разберешься, — замечает Конор.

— Меня по жизни изводят, тебе не кажется? Вот и от ФБР никак не отделаюсь.

— Почему бы просто не закрыть «Мрамор Монте», не начать все заново? — предлагает Конор.

— Потому что не хочу быть злодейкой, оборвавшей столетнюю историю семейного дела.

— Вот на это они нас и ловят. Слово на букву «П».

— Привязанность.

— Память, — поправляет меня Конор.

Я беру его под руку.

— Ты ведь справился с управлением отцовской фирмой, может, и у меня получится.

— После смерти отца я выбрал стратегию расширения. Папа был очень крут, но слишком осторожен. Я говорил ему: «Пап, я тут. Я хорошо знаю Италию. Пользуйся этим. Давай попробуем!» — но он идею не поддержал. Когда он умер, я подумал: мы экспортируем мрамор из Каррары, почему не расширить ассортимент товаров? Теперь фирма возит еще камень из Шотландии и вино из Апулии.

— Превращаешься в Гульо. Я так не хочу. Мне нравится то, что есть. Мрамора и камня достаточно. И рисовать я люблю. Благодаря тебе этим и занимаюсь. У меня с самого прибытия в Италию не возникало нужды в бумажном пакете.

Конор, прищурившись, разглядывает башню.

— Хочешь забраться наверх?

— Не особо.

— Боишься высоты, что ли? Она не обрушится, правда.

— С моим-то везением вполне может.

— Люди, которые ее возводили, не знали, что грунт здесь такой мягкий. Но что-то делать с ним было поздно, поэтому, наращивая высоту клонящейся башни, они придумывали способы удержать ее на месте. Например, утяжелить одну из сторон. Но башня продолжала падать несмотря ни на что.

Я склоняю голову набок, подлаживаясь под башню.

— Зачем было продолжать бессмысленную работу?

— Строители не считали ее бессмысленной. Недостатки сооружения стали для них достоинствами.

— Знал бы ты меня в пору нестойкости. Мама тоже чего только ни делала, чтобы меня исправить. В детстве она повела нас с сестрой на концерт Синди Лопер в «Радио-сити». Хотела, чтоб мы увидели вживую бесстрашную итальянскую девушку. Выходя замуж пять лет назад, я готова была спустить все деньги на торт от Сильвии Вайншток, потому что мечтала о сладкой Пизанской башне, как на свадьбе у Синди Лопер. Когда мы с женихом пошли обсуждать меню и черед дошел до десерта, я предложила торт в форме Пизанской башни. Подготовилась, картинку из интернета распечатала. Но Бобби хотел кремовые розочки и фигурки жениха и невесты наверху. Как было у его родителей.

— И что ты сделала?

— Прогнулась, — грустно вздыхаю я. — Сказать по правде, тогда я и поняла, что долго мы не протянем. Лежала в постели и думала: это всего лишь торт. Как можно из-за такого спорить?

— Отказалась от мечты, значит.

— Побоялась отстаивать свои желания.

— Ох уж эти матримониальные проблемы, — качает головой Конор. — Будешь в следующий раз выходить замуж — возьми да и закажи торт по своему выбору.