Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 19

— Джузеппина!

Я открываю глаза:

— Мама?

Спросонья я совершенно ничего не понимаю.

— Тебе, видать, сон приснился. Так и металась по кровати.

Мама в халате, но при макияже. Она берет со столика молоко и нетронутый пирог:

— Отнесу наверх, а то еще мыши заведутся.

Моя пижама на месте, какое счастье. Но я все равно закутываюсь в покрывало.

— Сегодня последнее прощание перед мессой, — деловито сообщает Конни, спускаясь по лестнице в черном костюме из букле и винтажных туфлях без каблуков.

— Ты здесь откуда? — удивляюсь я, вылезая из постели.

— Мы с мамой решили дать тебе поспать, да чуть и не забыли вовсе. Что ты наденешь на похороны?

— Я вас наверху подожду, — бросает мама, удаляясь.

Конни копается в моей одежде:

— Выбор большой. Тут все черное.

— Ну и кошмар у меня на голове, — говорю я, увидев себя в зеркале. Волосы торчат во все стороны, как золотые лучи монстранции[29]. Быть может, светлые, будто выгоревшие на солнце прядки просто тянутся к свету. Я приглаживаю челку и обрызгиваю ее спреем для вьющихся волос, который оказывается средством от насекомых.

— Сделай хвостик, — советует Конни. — С каких это пор у тебя челка?

Кто-то из родных вообще смотрит на меня? Вчера я уже была с челкой.

Конни берет в одну руку костюм, а в другую — платье, что дала мне Лиза.

— В чем пойдешь? В платье?

— Я вчера уже его надевала. — Еще одно доказательство, что меня никто не замечает. — В нем дышать невозможно. Лучше уж костюм.

— Маму не порадует, что ты в брюках.

— Да ну? В брюках оплакивать лучшего друга запрещено?

Присев на край кровати, Конни с грустью спрашивает:

— Дядя Луи был твоим лучшим другом?

Я киваю.

— Теперь я буду твоей подругой, — проникновенно говорит Конни.

— Ты моя сестра. Тебе и так забот хватает.

— Скорее, девочки! — кричит папа из кухни. — Тете Лил нельзя опаздывать.

С помощью Конни я быстро заканчиваю сборы. Мы взбегаем наверх и выскакиваем на крыльцо. Машины кортежем стоят перед домом. Папа усаживает тетю Лил в дядину «импалу», за рулем Диего. Конни помогает дочкам забраться в минивэн Джо и Кэти. Дети теснятся внутри и сидят чуть ли не друг на друге, как пластмассовые стаканчики в стопке.

Мама опускает стекло своей машины и высовывается в окно:

— Джузеппина! Садись ко мне.

Бросив на меня напоследок сочувственный взгляд, моя новая лучшая подруга Конни устраивается в «импале». Я опускаюсь на сиденье рядом с мамой, и она заводит машину.

Мама с ног до головы в черном: на ней квадратные солнцезащитные очки, льняное платье на пуговицах, замшевые сапоги и перчатки. Самый подходящий наряд, чтобы убить кого-то, не оставив следов. Мама выезжает на дорогу, следуя за отцом и Джо.

— Не люблю я брюки на похоронах, — хмурит брови она.

— А я не люблю, когда близкие умирают.

— Ты ничего рассказать не хочешь? — Не дожидаясь ответа, она тараторит дальше: — Бейб Биланча звонила мне утром и сказала, что вы с Бобби переписывались, пока Луи был в больнице. Это явно неспроста. Он еще и такой нарядный вчера пришел. У вас какие-то подвижки?

— Бейб зря сует нос не в свое дело. Я уже перестала думать о Бобби, — вру я. Хотя сознательно-то перестала.

— Тетя Лил хочет, чтобы ты сказала пару слов на службе.

— Я не смогу.

Перспектива затопить с трибуны всю церковь, рыдая на глазах у прихожан, ужасает меня меньше, чем риск так и не проронить ни слезинки. Мама не заметила мою почти безэмоциональную реакцию на смерть дяди Луи. Такова судьба заброшенной дочери-терпилы — важно только, что я не в юбке. Как будто в такой печальный день внешний вид имеет значение.

— Может, все-таки выступишь совсем кратенько? Или почитаешь из Писания? Или поучаствуешь как-нибудь без слов — например, поднесешь к алтарю вино и хлеб. Все-таки в платье было бы лучше.

— Но я не в платье. И ты меня с кем-то путаешь, мам. Я ни на что из перечисленного не способна. Никаких чтений. Никаких панегириков. Никаких заверений, что все мысли и молитвы только об одном. — Мысли мои в полном беспорядке, а молитвы остались без ответа, так что я непреклонна: — Пусть лучше Джо что-то скажет.

— Ладно, — соглашается мама, на мгновение растопыривая пальцы в черных замшевых перчатках и снова вцепляясь в руль. — Ты никогда не любила выступать, — понимающе кивает она. — Если и стояла на сцене, то только в хоре. Ну и ничего страшного. Не всех радует свет софитов.

— Ради дяди Луи я была готова на все — он знает это, где бы ни был сейчас.

Входя в церковь, я чувствую на себе взгляды, все ждут от меня безутешных рыданий, будто ради них и пришли. Но мне не плачется. Слишком уж злюсь.

7. Заедая горе

Стол ломился от еды, принесенной женщинами из Сестринства. Теперь осталось лишь несколько тарелок, пара задержавшихся знакомых и члены семьи. Разговор крутился вокруг одних и тех же тем: как чудесно прошла заупокойная месса, как ветрено было на похоронах и как вкусны мини-сэндвичи с говядиной из мясной лавки Биланчи.

Я собираю грязную посуду и уношу ее на кухню. Руки у меня по локоть в пене, когда я вдруг слышу:

— Давай помогу!

Повернувшись, я вижу улыбающегося Бобби.

— Теперь я, — говорит он.

— Ты всегда отлично справлялся с посудой, — замечаю я, вынимая руки из воды.

Бобби протягивает мне кухонное полотенце и легонько подталкивает в бок бедром:

— А ты вытирай. Мне мытье лучше дается.

— Совсем как в старые времена! — восклицает с порога Бейб Биланча. — Не обращайте на меня внимания, я за своей тарой.

Она осматривает кухню и быстро находит квадратный контейнер с ручкой.

— Все, ухожу! — машет нам Бейб и исчезает.

Мы с Бобби смеемся.

— Прогуляемся вместе? — предлагает он. — Хочется на воздух.

Бобби ведет меня через улицу к дорожке вокруг озера Комо. Закатное солнце сверкает, как медная пуговица на отрезе сиреневой фланели, в окнах домов появляются первые огоньки. Тишину прорезает только крик черно-белой бонапартовой чайки, спикировавшей вниз, как снаряд из мрамора «калакатта», и теперь скользящей над водой. Я беру Бобби под руку.

Под ногами хрустят недавно опавшие листья. Тропинка сужается, и Бобби пропускает меня вперед. Когда не нужно смотреть в глаза, говорить ему гораздо легче.

— Мы с тобой росли бок о бок, Джесс. Это останется с нами навсегда. Единственное различие — у тебя был чудесный вид на озеро Комо, не то что у нашей братии с Оушен-авеню, — улыбается он.

— Зато у тебя бассейн во дворе!

— Мы бы остались вместе, будь у нас бассейн?

— Это бассейн твоих родителей, не наш.

— Ты же знаешь семью Биланча. Рано или поздно все бы стало твоим. Но ты никогда не давала понять, что чего-то хочешь или что тебе чего-то не хватает.

— Кто не просит о желанном, заслуживает того, что получает.

— Что будет с «Мрамором и камнем Монте»?

— Работенка предстоит нелегкая.

— Ты могла бы устроиться в одну из крупных фирм по установке мраморных изделий.

— Я подумаю.

— Что бы ты ни выбрала, все получится, — заверяет меня Бобби. — И я всегда буду рядом.

— Но на сообщения мои ты не отвечаешь.

— Да я просто не знал, что написать, — оправдывается Бобби, пряча руки в карманы и обгоняя меня.

Уйдя от Бобби, я не думала, что он перестанет быть частью моей жизни. Лейк-Комо — маленький город, мы бы сталкивались так или иначе. Я надеялась, что общее прошлое позволит нам со временем общаться по-дружески. На самом деле самая важная клятва — та, что дается при решении расстаться. Она навсегда. У прощальной клятвы нет свидетелей в лице священника, адвоката или родственников, она касается лишь тех двоих, кому надо учиться дальше жить порознь. Это самая трудная задача.

Становится все темнее. Водная гладь, будто старинное зеркало, вся испещрена зеленым и коричневым.